Диас Валеев – Дневник писателя времён смуты (страница 7)

Нужны ли ещё комментарии?

2003, 9 сентября

Август 1991 года, теплоход, следующий рейсом Казань – Пермь. На нём мы с женой и два наших внука. Новость о создании в Москве Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) застаёт нас врасплох ранним утром. Весь день, 19 августа, приподнятое настроение. Но уже к семи вечера становится ясно, что ГКЧП – это «липа», очередная провокация. Танки и БТэРы на улицах и площадях Москвы с холостыми снарядами, солдаты с автоматами с небоевыми учебными патронами – всё, как в январе в Вильнюсе. Среди декоративного оформления нового спектакля и толпы народа, вконец одураченного, зачумлённого, надеющегося неизвестно на что. И, конечно, на асфальте три обязательных ритуальных трупа каких-то случайно подвернувшихся людей.

Вспомним В. Ландсбергиса: «Свободы без крови не бывает!»

Через день стоим в толпе на митинге на центральной площади Перми. «Гэкачеписты» проиграли. Победные вопли в микрофон, славословия в адрес Ельцина, эйфория. Завтра начнётся счастливая жизнь. Такая, какой никогда не было.

Рядом мужик моих лет. Подозрительно всматривается в моё лицо.

– А вы почему усмехаетесь?

– Это теперь возбраняется?

Возвращение в Казань. Здесь те же зомбированные больные люди. У победителей к проигравшим – та же подозрительность. Вместе с тем атмосфера общего ликования. Коммунистическая партия запрещена, обкомы и райкомы по всей стране опечатаны, ряд центральных газет закрыт. Наконец-то пришла долгожданная свобода. Знакомые истошные вопли на митингах, победная эйфория. Искомое счастье у порога.

Встреча с журналистами Андреем Мальцевым и Еленой Чернобровкиной. Их интересует моя точка зрения на последние политические новости.

– Я думаю, разговор следует начать с анализа общей атмосферы, может быть, не с самих событий, а с того, как они откликаются на людях. Скажем, вот раздаётся звонок, звонит старая одинокая женщина: «Диас Назихович, куда мне нести партвзносы?» Я сам полтора года назад приостановил членство в партии, поскольку не мог находиться в одной организации с такими лицами, как Горбачёв, Ельцин, тем не менее женщина обращается ко мне. Куда нести партвзносы одинокому человеку, который, быть может, связан с жизнью только через свою партийную организацию?

А вот уникальный документ, который меня просто поразил, его вчера принёс показать мне мой знакомый. Этот документ проливает свет на нашу действительность: «Ты мой друг, но истина дороже. Послезавтра, в понедельник, я еду в редакцию и постараюсь опубликовать содержание нашего разговора с тобой девятнадцатого августа вечером. Иначе я не могу». И далее – фамилии и адрес человека, угрожающего доносом.

Эту записку мой знакомый нашёл в своём почтовом ящике 23 августа 1991 года, когда победа так называемых «демократов» стала очевидной. Автор записки – кандидат наук. На кого же он хочет донести? Мой знакомый, сторонник социализма, работает дворником. Они двадцать лет знакомы. И вот – синдром доносительства. Оказывается, он жив. Между тем страна развалена, всюду царят злоба, ненависть, эгоизм всех форм и национальных окрасок, какие только возможны.

Писатель, с моей точки зрения, – представитель всей человеческой расы, духовный вестник высших сил. Мелкая злоба противопоказана самому статусу художника в жизни и в мире. Но, к сожалению, интеллигенция крайне неважно показала себя в Революции 1917 года. Она плохо показывает себя и ныне. И тогда она не предохранила государство от разрушения, и теперь не стала заслоном на пути разрушителей.

Присмотритесь к фигуре Звиада Гамсахурдия. Участник Хельсинской группы, известный диссидент, правозащитник – и вдруг обнаруживает полную свою противоположность. Демократ становится диктатором мелкого пошиба, едва придя к власти в Грузии. Полагаю, подобное превращение произойдёт и с другими «демократами».

Прекрасна идея повышения статуса народов, а воплощение по всей стране – ужасно. Ужасным может быть и воплощение демократических идей.

Давайте разберёмся в инциденте, произошедшем на площади Свободы в Казани 29 августа, в канун Дня Республики, когда тысячная колонна, условно говоря, «азатлыковцев» врезалась примерно в такую же по количеству колонну, условно говоря, «демократов». Всё происходило на моих глазах, и я пришёл к выводу: это была специально устроенная политическая провокация. Причём провоцирующие импульсы шли с обеих сторон. Я думаю, общественность вправе поинтересоваться у руководителей демократических сил республики, кто из них конкретно первым предложил организовать митинг под своими флагами и с лозунгами: «Долой Верховный Совет Татарстана!» в канун Дня Республики? В этом был уже явно провоцирующий момент. Почему они не организовали этот митинг днём или двумя раньше? Но я считаю, общественность вправе спросить и у руководителей национального движения, кто из них конкретно повёл возбуждённую толпу на штурм «противника»?

Давайте будем прагматиками. Мы вступаем в трудную зиму, где всё непредсказуемо.

Что нам нужно сейчас? Чтобы в трубах парового отопления была зимой горячая вода, чтобы на нашем столе каждый день были хлеб, молоко, картошка и хотя бы раз в неделю кусок мяса. Чтобы работали заводы. Чтобы сосуществовало межэтническое согласие. Разве всё это не нужно вам как людям? Я не понимаю ни «демократов», ни «националистов», которые ради своих политических амбиций хотят всё это взорвать. Кто они – самоубийцы, слепцы? Главное, основное сейчас для миллионов людей – проблема выживания.

Мы же выясняем теперь, кто как себя вёл 19–21 августа 1991 года. Это несерьёзно. Ибо несерьёзен сам предмет разговора. На мой взгляд, не было – позвольте мне высказать парадоксальную мысль – никакого ГКЧП, а было несколько высокопоставленных провокаторов, игравших роли членов мнимого ГКЧП. Я считаю операцию «Путч», проведённую в Москве руководством ЦК КПСС, КГБ, Министерством обороны, гигантской провокацией с далеко идущими политическими последствиями. Да и эти последствия уже налицо: практически под запретом коммунистическая партия, задавлена оппозиция в Верховных Советах СССР и РСФСР, разрушено государство как единое целое. Лжепутч – пролог к смене общественно-политического строя и распаду государства. Впрочем, мне не хочется никого ни в чём убеждать или переубеждать. Теперь это бессмысленно. Кто-то с тоской и ностальгией смотрит на красный флаг, а кто-то с надеждой – на трёхцветный или зелёный. Дело вкуса и выгоды.

Истина ныне погребена под завалами новой оглушительной лжи. Я не вижу её ни у белых, ни у красных, ни у чёрных, ни у зелёных. Вообще внешний мир сейчас ничего не может дать душе художника, кроме опустошения и горечи. Я только в последние месяцы понял, отчего умер Блок в 1921 году. Ему нечем было дышать, нечем жить. И такое же абсолютное отсутствие кислорода в воздухе и теперь. Ясно одно: кончилась, оборвалась короткая эпоха свободы, демократии, гласности.

Таков, если угодно, мой взгляд на события 19–21 августа. Политический спектакль со лжегероями, миллионными массовками и непредсказуемыми последствиями в масонской обработке.

Раньше «стучали» в КГБ, сейчас, как видим, «стучат» в газету, «стучат» даже на дворников. Впрочем, КГБ, вероятно, тоже принимает доносы.

В людях снова появился страх, ощущение опасности. И страсть к охоте на ближнего.

– Но ведь мэры Москвы и Санкт-Петербурга осудили «телефоны доверия».

– Да, они выступили против кампании угроз, которая уже начала набирать силу. Видимо, последовало указание с Запада. Но насколько продолжителен этот сигнал «отбоя»? Может быть, это тактический манёвр, а потом идеология террора против инакомыслия наберёт силу?

– Ну при чём здесь Запад и террор? Просто психология тридцать седьмого года живёт в нашем сознании, в нас живёт страх. И когда ситуация напоминает, страх вылезает на поверхность.

– Страх нагнетается и сверху. Например, возьмите организацию политического процесса над путчистами, который готовится. Возможно, он ничем не будет отличаться от знаменитых процессов тридцатых годов. Всё будет зависеть, конечно, от ситуации. Между нами говоря, я бы желал видеть в одной общей тюремной камере и «путчистов», и «форосского узника», и героя, взобравшегося на танк. Актёры одного театра. Только роли разные.

– Как можно их рассматривать вместе? Ведь если бы путчисты победили, вот тогда бы действительно были массовые политические процессы.

– Я был в те августовские дни в Перми. В конце второго дня я оценил московско-крымские события именно как спланированный лжепутч.

Я называю происшедшее необуржуазным переворотом, аналогичным по своей природе, – только всё перевёрнуто на сто восемьдесят градусов – двойным, февральскому и октябрьскому – переворотам 1917 года.

– А как вы оцениваете заказ на двести пятьдесят тысяч наручников? Об этом пишут газеты.

– Для организации этой операции нужно было и соответствующее пропагандистское обеспечение. Вполне возможно, что такой заказ и был сделан для того, чтобы после путча об этом появились сообщения в печати. Но вполне вероятен и другой вариант. Возможно, организаторы переворота полагали, что эти наручники пригодятся для таких людей, как я. Мы находимся в шаге от охоты на ведьм. Если эта охота начнётся, то не хватит и двухсот пятидесяти тысяч наручников…