Диана Ярина – Развод. Не возвращай нас (страница 39)

— Кто ты такой, чтобы я исполняла твои прихоти?! КТО?!

— Все еще твой муж, — отвечает хрипло.

— Это ненадолго. Нас скоро разведут, и я…

— И ты… что… Уедешь? Спрячешь от меня на другом конце страны?! Что ты сделаешь, Даша?! Что еще ты сделаешь, чтобы меня убить морально? Расчленить на мелкие кусочки и пинать каждый из них?!

— Что?! — отшатываюсь от него, полная возмущения.

Смотрю на него и не могу поверить.

Смеюсь…

— Черт, я думала, у тебя мозги на место встанут. Хоть когда-нибудь… Прочистятся! Кажется, я зря так подумала. Ты во всем винишь меня? Меня, но не себя? Это я, по-твоему, завалила какую-то бабу, обрюхатила ее, лгала, отодвигала важную операцию, заставляла принимать лекарства по ложному, выдуманному рецепту? Это я пыталась шантажировать тебя под страхом смерти?

— Что?! Когда… Черт… Даш, послушай. Я нес херню, ахинею. Я бы не стал… — спотыкается в своих словах и вдруг выдает. — Мне уже на хрен не сдался этот ребенок!

На нас смотрят.

Прислушиваются.

То еще цирковое представление.

После слов Тимофея о том, что ему не нужен ребенок, поднимаются возмущенные шепотки среди девушек и женщин.

Тимофей не то место и время выбрал для своих откровений.

Он пришел в женскую консультацию, приперся за мной…

Наверное, следил, иначе я это никак объяснить не могу.

Выследил и сыплет шокирующими, запоздалыми и… ненужными для меня откровениями.

— Я не желаю устраивать сцен. Дай пройти… Или я позвоню и буду вынуждена просить охрану. Так же я напишу заявление в полицию о преследовании и моральном давлении. Я напишу заявление не сама, но под руководством грамотного юриста, и от этого заявления выйдет толк. Тимофей. Ты лишний человек в моей жизни. Ты сам себя вычеркнул…

Я обхожу его, застывшего, по большой дуге.

Обхожу боком, постоянно держа его в поле зрения.

Он движется следом. На расстоянии.

Теперь мы на улице.

Наблюдающих больше нет. Я осторожно достаю телефон, чтобы вызвать такси, и постоянно слежу, где Тимофей, не хочу, чтобы подходил ко мне близко!

— Боишься меня, что ли? — выдыхает едва слышно.

Но я даже на расстоянии ощущаю его эмоции — горькие и искренние.

Может быть, он раскаивается, но… слишком поздно.

— Я ошибся. Я мудак… Я сам не понимаю, что на меня тогда нашло, почему стало так важным… — запинается. — Этот ребенок. Эти мысли… Мы хотели стать родителями, и я… Господи. Я сам себя презираю! — выдает он. — Этот ребенок… Которого я так упрямо отвоевывал. За которого бился… Против тебя, против… нас… С тобой!

— Нет никаких нас. И, думаю, никогда не было. Мы жили рядом и, казалось, мечтали об одном и том же. Но это не так, Тимофей. Ты всегда жил сам по себе и лишь разрешал мне быть рядом с твоими мечтами. Но глубоко внутри, там, где есть зерно истинной души и наших желаний, ты всегда был эгоистом. Всегда меня контролировал и направлял так, как удобно тебе самому…

Он слушает меня, широко распахнув глаза. Я вижу, как его душа мечется, и понимаю, что когда я уходила, не видела в нем ничего живого и настоящего, это была будто подмена с его лицом. Не тот Тимофей, которого я знала и любила.

Сейчас он словно зверь в клетке — своих принятых решений и ошибок.

— Дай шанс. Вернуть… нам то, что было.

— И как же ты это вернешь? У тебя ребенок. Ты — отец.

— Я не чувствую ничего. Сердцем, душой… Ничего… Пустота. Ты ушла, и все сгорело, истлело. Я пуст… Я как барабан, у которого лопнула кожа, которой он был перетянут. Лишь рядом с тобой во мне что-то оживает, теплится.

— Это ложные надежды. И я тебе не верю. Нет. Ни за что… Ты угрожал и шантажировал. Расчетливо. Это не минутная блажь, прихоть. Ты циничный и жестокий мужчина, Тимофей, который разделался бы со мной так, чтобы было удобно твоим желаниям. Не стоит разыгрывать передо мной сейчас образ несчастного и всеми брошенного котенка, тебе не к лицу этот образ.

— А какой образ мне к лицу?

— Волевой. Сильный. Идущий к цели. Отвечающий за свои действия… И знаешь… Если ты, воевавший против меня, против нас ради своего ребенка, сейчас бросишь его…

Я даже пол назвать не могу, боже… Так сильно во мне неприятие этой малышки.

Она не виновата в обстоятельствах своего рождения, но и я не виновата в том, что не могу принять его. Не стану лицемерить!

— Если ты бросишь своего ребенка, Тимофей, я даже уважать тебя перестану. Ты просто станешь в моих глазах полным… ничтожеством. Сохрани о себе хотя бы каплю… Чего-то стоящего. Хорошими свои итоговые впечатления я назвать не могу, но все же…

— Ты беременна, — утверждает он. — Я настаиваю, чтобы ты сделала тест. Я…

— Ты не имеешь права настаивать, требовать. Нет у тебя такого права!

— Хорошо, ты… Во мне разочарована. Но я — отец… Если я отец, то не лишай ребенка отца.

— Даже если чудо случится, то я не думаю, что моему ребенку нужен будет… такой отец.

— Ты не знаешь, каким отцом я стану.

— О, знаю… Ты готов бросить одного ребенка, потому что наигрался в папочку, потому что быть папочкой и вывозить последствия оказалось сложнее? Уходи. Тимофей. Нас больше нет. Нечего возвращать…

— Что, если это не мой ребенок?! — вдруг спрашивает он, глядя перед собой, поднимает на меня взгляд. — Ребенок Марины.

Он говорит будто сам с собой.

— Я бы почувствовал… Хоть что-то… Я чувствую лишь жалость и ни капли тепла. Мне холодно там, где должно быть тепло… Мое сердце не бьется чаще, оно молчит.

Иногда мне начинает казаться… Вот прямо сейчас, будто он сходит с ума… Только что выглядел нормальным, но потом… что-то щелкает, и он будто сам не свой.

— Ты принимаешь что-то?

Глава 33. Он

«Ты принимаешь что-то?»

Вопрос Даши звенит внутри звонким колокольчиком.

Мне пришлось отступить. В последнее время я только и делаю, что отступаю, уступаю, перебарываю себя.

Ради чего, спрашивается?

Ради… кого?

Ради ребенка, к которому ничего не чувствую…

Мне иногда даже снится, как эта девочка подросла, и стала копией Марины. Очень сильно на нее похожей, но живет она в чужом доме, в другом, и рядом не я, не Марина, но другие люди.

Я будто смотрю со стороны и чувствую облегчение. Потому что я не из тех, кто мог бы бросить ребенка на произвол судьбы.

Странно, что такие мысли вообще приходят ко мне во сне.

Но гораздо чаще мои сны не о том.

Они обрывочные, грязные и страшные.

В них я теряюсь и теряю… Беспросветный колодец отчаяния засасывает и, кажется, я схожу с ума.

Не помогает справиться даже спорт…

Начал тягать железо больше, встал пару раз в спарринг, вспомнив было увлечение боксом, и вдруг понял, что спарринг превратился в жестокую драку, почти избиение.