Диана Вежина – Без очереди в рай (страница 55)
— С изяществом исполнено! — улыбнулась я. — Где ж ты так насобачился?
— А приятель как-то научил: носило мужика когда-то в азиатчине, нахватался там — вот я и перенял. Так что я бы, кстати, остерегся — в смысле «насобачился»: в тех краях собачек, если ты не в курсе, м-м…
— Едят. Я в курсе, знаешь ли.
— Молчу. Предпочитаешь вилку или палочки?
— А как себе. Наверно, лучше палочки: сблюдём уж антураж.
— Соблю́дем, доктор Кейн!
— Сблюдём!
— Монопенисуально. — Способный ученик. — Хлеб?
— К рису? — удивилась я. — Ты бы еще хлеб к спагетти предложил!
— А почему бы нет? Нация, употребляющая макароны с хлебом, говорят, непобедима. Не мной придумано.
— Приятель просветил? — съехидничала я.
— В каком-то смысле… Всё, садимся жрать, пожалуйста! — поставил капитан на стол разложенное по тарелкам (надо уточнять, что керамическим?) пышущее пряным ароматом жарево. — Прошу.
— Красивая еда.
Словно радужная осень на тарелочке: желтовато-золотистый рис, оранжевые, красные, зеленые и желтые овощи с охряными грибами — лепота! На вид — наглядное пособие для отделения желудочного сока. А на вкус?
Я попробовала блюдо:
— Хм… хм!.. а вкуснотища! — оценила я, не покривив душой. — Мне лично нравится.
— Отлично. Рад был угодить. — Тесалов улыбнулся: — На самом деле, это здесь изрядная экзотика, а там — еда на каждый день. По большому счету, это же довольно примитивный способ использовать оставшийся на кухне рис. Готовится изо всего, что под рукой окажется, — заметил капитан, сноровисто, не хуже моего, управляясь с палочками. — Эх, не пробовала ты вьетнамский пхо[7] в моей интерпретации! Помнится, был у меня еще один приятель, редкостный гурман…
Не сам ли капитан?
— Кто-то сам себе приятель, как мне кажется, — пробормотала было я; он, впрочем, недослышал:
— Что, извини?
— Пустое, ничего. Богат ты на приятелей!
— Не жалуюсь. И сам я хоть куда.
— Готовишь, например.
— И терпентин на что-нибудь полезен.
— Ужо.
Так, слово за слово…
Так, слово за слово, мы славно посидели. Импровизированный ужин подходил к концу. От сытости меня немного разморило.
— Чаю? — предложил Тесалов.
— Можно лучше кофе с коньяком, а? — попросила я.
— После азиатской кухни кофе с коньяком? Эклектика, однако!
Я не спорила:
— У русских всё не так, как нужно правильно.
Это чтобы не сказать: не там, где хорошо.
— Хм. Кофе только растворимый.
— Несущественно.
Мне лишь бы впрок пошло…
Что дальше?
Кстати — да: я было начала касательно того, что, мол, занятные мы люди, человеки. Оно к чему… а собственно, к чему? Вестимо — к сексу, а точнее — к особенностям эротически окрашенного поведения двух отдельно взятых разнополых особей при условии наличия продукта полного непротивления сторон, сиречь согласия. Вот завернула, да? Но, в общем-то, как раз: сойдет за иллюстрацию к достаточно банальному суждению о том, что всякому общению с прицелом на постель как правило присущ определенный наигрыш, если позволите — немножко выпендреж. Никогда не замечали? А по-моему, некий нами же — по умолчанию — придуманный, так скажем, сексуальный этикет превращает нас в актеров, в меру дарования и вкуса играющих опять-таки актеров, которые должны изображать актеров; круг замыкается.
Между прочим, в адекватном большинстве своем женщины к постельным упражнениям относятся попроще, нежели мужчины. Отчасти, может статься, потому, что инициатива перво-наперво исходит именно от нас, что бы мужики себе там не воображали. Ну и неизбывно-потаенный мужской страх потерпеть фиаско в силу самоочевидных обстоятельств нам не слишком свойственен. И тем не менее предстартовый мандраж в вышеупомянутой ролевой игре на самом деле-то — едва ли не древнейшей… а впрочем, черт бы с ней. Сказано, что проще, вот и будь ты, доктор Кейн, попроще, пусть Тесалов парится. Ну и я товар лицом изображу…
До кучи резюмирую: нам, культурным людям, прежде чем ебаться, непременно надо повыёбываться, факт.
Вот и с мухой в тему получилось. Эпизод из серии нарочно не придумаешь и по заказу далеко не факт, что с ходу повторишь. Пустой на самом деле эпизодишко: залетела, извините, муха в форточку, энергичное такое насекомое попалось, как-никак — тринадцатый этаж. Дело, разумеется, житейское, по любому счету — сущий пустячок; но не руками же ее ловить прикажете! Ну вот я и поймала. Не руками, нет, конечно: палочками. Просто на глазах Тесалова из воздуха взяла.
Киношно получилось.
Юрий оценил:
— Однако!
Для тех, кто понимает: это вам не кулаками кирпичи крушить — трюк сложнее на порядок минимум.
— Я надеюсь, это не была твоя любимая домашняя зверюшка? — вежливо осведомилась я.
Тесалов только хмыкнул:
— Приготовлю-ка я пиццу в следующий раз!
Хм. В следующий раз? Оптимист, однако.
Кофе был терпим, коньяк хорош, сигарета оказалась тоже к месту и ко времени. Палочка такая выручалочка — когда сказать уже как будто нечего, а к делу перейти так просто не с руки. Мужики — они застенчивые несколько.
— Ты красиво куришь…
Комплимент?
— Спасибо, капитан.
Придется подсобить.
Я потянулась, встала, подошла к окну, руками оперлась о подоконник. Мимоходом оценила собственное отражение в стекле — приемлемо. Снаружи, за стеклом, заканчивались сумерки, у горизонта начиналась ночь. Гаснущее небо и вода слабо отливали перламутровой эмалью, словно потемневшие от времени створки исполинской раковины. Слева смутно виден был Крестовский остров с обозначенными красными огнями осветительными мачтами стадиона Кирова, далее, за оконечностью его, мерцали из-за мглы смазанные огоньки Приморского района на Васильевском. По другую руку, справа, в темном далеке залива можно было углядеть на низких облаках светящееся марево прожекторов Кронштадта. А прямо была мгла.
Прямо была мгла до горизонта, больше ничего, и даже горизонта самого в этой мгле как будто бы и не было. Почему-то мне подумалось, что было бы занятно из этого окна таким же мглистым вечером смотреть на первый снег, просто так, без умысла и смысла вглядываясь чуть расфокусированным взглядом в морок междувременья. Ожидание бы наполнялось на глазах хлопьями овеществленного безмолвия, собственное отражение в окоеме становилось бы всё глубже — глубже до тех пор, наверное, пока бы я сама не оказалась бы уже не только здесь, внутри, но даже больше — там, как будто в зазеркалье, с той стороны стекла. Каков пассаж?
А дальше можно так: говорят, когда заглядываешь в бездну, бездна тоже пристально смотрится в тебя. Вот и я бы тоже посмотрела, взглянула бы в себя и сквозь себя, на встающего из-за стола забавно неуклюжего Тесалова, которому, сдается, всё-таки пора бы что-нибудь сказать, спросить о чем-нибудь… не мне же начинать. Еще недоставало!
Юрий, впрочем, не сказал и не спросил — он просто наконец-то подошел, взял меня за плечи, мягко развернул и притянул к себе.
Он не спросил.
А я зачем-то всё-таки ответила:
— Я уже заждалась, капитан.
А Тесалов притянул меня к себе, обнял, прижал, и дальше по законам жанра следовало бы сочинить этюд в
А затем моя многострадальная привычка посматривать на самое себя слегка со стороны, с неким ироническим зазором, дала сбой, так что даже если до сего момента и была какая-то неловкость, паче неуверенность (иначе бы зачем я столько распиналась, спрашивается), то всё теперь прошло. Более ни Юрию, ни мне не было нужды быть терпеливыми, у меня аж скулы от желания сводило, капитана явно распирало изнутри. Путаясь в одежках и друг в друге, мы очутились на диване в комнате, уже безо всего, и — да, вот именно; а вы что ожидали?
Получилось у нас всё как получилось: в целом предсказуемо вполне, в общем очень — даже очень — выше среднего. Золотистый звон в ушах помалу утихал, радужное марево в глазах как будто прояснилось, сбитое дыхание кое-как приходило в норму. В интимном полусвете ночника жилистое тесаловское тело отливало бисеринками пота.
В его голосе осталась хрипотца: