Диана Ва-Шаль – Зарево. Пекло (страница 1)

Диана Ва-Шаль

Зарево. Пекло

"Desine sperare qui hic intras"

Часть 3. Штефани Шайер

1

Кровь стучит в ушах, а внутри все дрожит и трепещет от ужаса. Каждый раз боюсь закрыть глаза, ведь не знаю, удастся ли их вновь распахнуть.

Холодный ветер. Такой сильный, что машину шатает из стороны в сторону. И мне страшно, глупо это скрывать. Деревья клеткой высятся вокруг. Сумрак. Жара, сменяемая холодом. Бесконечные бумаги и записи. В сотый раз пробегаю глазами по строчкам, которые уже не сотрутся из памяти. Что еще хочу здесь найти? Какую еще информацию пытаюсь отыскать? Неужели в тысячный раз прочитывая сухие факты я надеюсь, что написанное вдруг переменится, что происходящий кошмар испарится, как дурной сон с первыми лучами солнца?

Кашель Марка, кровь на его ладонях. Он хрипло нашептывает о военных в городе, о технике и загражденных кварталах. Об отце, в спешке сжигающем документы и пытающемся добиться эвакуации для семьи. О том, что даже приближенные к Трем не ведали всего ужаса, происходящего на Севере. Речь Нюстрама сбивчивая, он все кашляет, и кашляет, и кашляет… И темные склизские сгустки на его ладонях. А я записываю каждое слово Марка в блокнот. Меня успокаивает выводить эти корявые буквы на бумаге. Успокаивает разрисовывать поля в документах Гивори хитросплетениями ветвей.

Только бы занять себя. Переключить внимание на другое. Когда-то меня подобное спасло. Спасет и сейчас.

Не думать. Не анализировать. Не думать.

Иду за Крисом, почти не дыша. Каждый шаг – остановка сердца. Дом кажется пустым. От страха перед глазами плывет и дрожит.

В момент появления первого зараженного страх становится настолько густым и сильным, что я перестаю чувствовать тело. Замираю, не в силах ни дернуться, ни вскрикнуть. Когда Крис падает, и показывается второй мертвец, оцепенение проходит. Вздрагиваю, резко поднимаю пистолет. Не думая нажимаю на спусковой крючок.

Хлопок. Тело падает. А я осознаю, что сделала.

Немая истерика. Не слышу голоса Криса, не замечаю, как в комнату влетает Норман. Не отвожу взгляда от тела на полу, под которым разрастается лужа темно-бордовой крови.

Внезапно мертвец поворачивает голову ко мне. Вижу лицо Эндрю.

"Помоги мне, Штеф".

И кричу. Кричу так, что закладывает уши. Кричу, надрывая горло. Кричу…

Проснулась от собственного крика. Подорвалась на кровати, отталкивая прочь сбитое одеяло и забиваясь в угол. Дышала глубоко и рвано, и каждый вдох отдавался резкой болью под легкими.

Стерлось из памяти, как рядом очутилась Сара; она перехватила мои дрожащие руки и говорила что-то, крепко прижав к себе. Не вспомнила после и то, как Карани, растолкала ногой спящего Нормана на соседней кровати, чтобы он принес воды. Меня трясло. Вцепившись в руку Сары, тихо поскуливала, боясь закрыть глаза, боясь вновь увидеть лицо Эндрю, боясь, что после его лица мне начнет сниться кто-то еще. Я не видела, как на край кровати присел перепуганный Сэм. Все происходящее стало темным и глухим, неразличимым практически, и существовал в те минуты только страх, поглотивший с головой.

Вместо крови, вместо кофе по моим венам сочился яд, намешанный Фобосахом и Форахом, и в образе Эндрю являлись в ночи умескрины¹.

Помню, как жадно выпила стакан холодный воды, как, лежа на руках Карани, смотрела на тонкую полосу серого света, пробивающегося сквозь задернутые плотные шторы. Глаза заволокли слезы. Всё еще немного потряхивало. Сара что-то напевала, покачивая меня, точно ребенка, и слезы мои падали на ее руки. А я смотрела на темную улицу, на горизонт, который вот-вот должны были тронуть первые лучи восходящего солнца.

Хотелось, чтобы случившееся оказалось лишь страшным сном. Предрассветным кошмаром, который сотрется из памяти. Чтобы я проснулась дома, еще до той треклятой поездки; и чтобы все слухи о Северной заразе остались лишь слухами. Чтобы самыми страшными монстрами оставались Трое и жнецы.

Линия горизонта теплела. Сегодняшний день наступал. И он не мог повернуть вспять время. Ничего больше не могло стать прежним.

Чуть больше трех недель назад инфекция перевернула привычный мир. Шесть дней назад я нажала на спусковой крючок.

Уже ничего не будет прежним. Растаяла надежда, что все в один миг изменится и придет в норму. Не придет. Никогда. Нужно смириться.

Но а дальше что? А дальше пустота. Мы остались лицом к лицу с неминуемым и непоправимым, и было это куда масштабнее и яростнее, чем политический сыск, да беззаконие властей. Столкновение со смертью, но в неописуемом масштабе. Теперь она властвовала в Государстве.

Ни надежды, ни веры. Лишь разрывающее непонимание и глухая покорность. За прошедшие шесть дней вдоволь намолилась безмолвной Матери и глухим Небесам.

Три недели ада на земле. Три недели – словно апогей моей эмоциональной мясорубки; за ним пришло смирение и выгорание. Эмоций и волнений было так много, что их тяжесть стала невыносимой; они слились в одно бесчувственное, равнодушное целое, утратили различимость и остроту. Серый шум внутри, свербящий и гнетущий.

Мир выцвел, а я продолжала смотреть на линию горизонта, ожидая рассвета и не замечая катящихся слез по щекам.

Время – к шести утра. У горгоновцев общий подъем, раздача пайка на день и смена дежурного. Завязывая волосы в тугой хвост, я спускалась на первый этаж. Лицо – немного отекшее. Вдобавок – сильная усталость и слабость; хотелось свернуться клубочком в постели и не шевелиться, стать невидимкой, которую перестанут замечать.

За спиной раздались скорые легкие шаги. Я обернулась и замерла, дожидаясь натягивающую объемную куртку Сару. Девушка участливо и обнадеживающе улыбнулась мне, сбегая по ступеням, и мы вместе вышли в обширную гостиную.

Горгоновцы притащили сюда стулья со второго этажа, большой овальный стол из летней кухни, и даже кресло с вычурной обивкой (именно обладание им стало предметом извечной вечерней борьбы если, конечно, в кресле не располагался Роберт) – в этой комнате все предпочитали собираться для перекусов, игр в карты, размышлений о грядущем, совещаний и оперативок Сборта. Здесь же установили приемник, развесили на стене карту (на место телевизора, вынесенного, чтобы не мозолил глаза и не напоминал об отсутствии электричества).

Через большое окно в комнату проникали солнечные лучи, ложащиеся на противоположную стену розовато-апельсиновыми пятнами света. В груди защекотало от очень старых, почти детских воспоминаний – радостный трепет от рассвета, ощущение единения с природой, с ее пробуждением.

В лучах, разрезающих сумрак комнаты, различалась медленно оседающая пыль.

Стэн, скрестив руки на груди и прикрыв глаза, полулежал на кожаном молочном диване. Стивен распределял по порциям паек, безмолвно проговаривая подсчет. Михаэль перешептывался с Робертом; Сборт, подбоченясь, внимательно выслушивал Боура и изредка кивал – стояли оба напротив карты. Нам с Сарой кивнули в приветствие, кто-то бросил сухое "утра!" заспанным голосом. Карани, коснувшись моего плеча, повернула к выходу и, сильнее кутаясь в куртку, вышла на улицу – ее черед дежурства; паек заберет позже, с утра предпочитала воду на завтрак.

Сложив руки на столе и уткнув в них лицо, тихо посапывал Сэм. Села на стул рядом, опустив голову на спину Дорта и закрыв глаза. Тихо. Разговор Роберта с Михаэлем, убаюкивающий и успокаивающий, почти не различим. Впрочем, я и не старалась вслушиваться в слова – довольно неприятных вещей и драматичных новостей.

Спать не хотелось, но легкая слабость не оставляла. Я все думала о восходе солнца, о горгоновцах, о дремлющем Сэме, об ощущении остановившегося времени. Возвращалась мыслями к дежурным и раз за разом проходила в воображении согласованный маршрут: сидишь на смотровой площадке наверху (на деревянной открытой лоджии), затем делаешь осмотр второго и первого этажа, вновь возвращаешься на точку осмотра; под конец еще раз обходишь внутренний двор, где и остаешься дожидаться пересмены. Постоянно на ногах и во внимании. Кажется, в моем сознании уже отпечатался каждый поворот, выбоины на углах, неровности земли.

Роберт позволял мне дежурить. Только днем, как и обещал.

Тело Сэма медленно поднималось-опускалось от его глубокого, спокойного дыхания. Я обнимала парня за руку. Казалось, что не было кошмаров в ночных грезах, и предрассветная истерика лишь почудилась. Сейчас спокойно, тихо, невесомо… Даже почти забыла лицо Эндрю из сна. Почти.

На грани сознания услышала, как распахнулась дверь. До уха долетели голоса Льюиса и Роудеза – чуяло мое сердце, что Норман по-тихому слил Кристоферу предутреннее происшествие, – приоткрыла глаза, наблюдая за приближающимися фигурами. Крис ворчал, разминая правое плечо, и когда наши взгляды пересеклись, я почти незаметно кивнула ему в приветствие; он поступил также. "Кристофер", – раздался бархатистый голос Сборта, и горгоновец сразу направился к командиру.

Вновь закрыла глаза, прислушиваясь к сердцебиению. Эфемерно, нереально. Шаткое спокойствие, столь непривычное после истекших дней. Впервые за все три недели ощущала подобное чувство. Да что там, впервые за несколько лет на какую-то пару минут в груди стало легко.

А когда в гостиной началось движение, я мгновенно выпрямилась, подталкивая Сэма.

– Еще раз доброго всем утра, – произнес Роберт. – Стивен?