Диана Ва-Шаль – Аконитовые грёзы (страница 8)

– Леди Буланже, что за непристойности, – игриво посмеивается Гектор в ответ. – Где ваше дворянское стремление к стабильности? Где женское желание теплого очага?

Вместо ответа, нарочито-возмущенная выпрямляюсь и толкаю мужчину на землю. Он падает на спину, приминая траву и лиловые цветы фиалок, которыми усыпана поляна. Гектор перехватывает меня за предплечья, утягивая за собой на цветочное ложе.

– Каков нахал! Я открываю ему сердце, говорю совершенно искренне и от чистого сердца, а он смеет смеяться! – продолжаю театрально возмущаться. – Вы хотите быть вызваны на дуэль, господин де ла Серна?

Гектор замирает, внимательно глядя в мое лицо. Глаза его искрятся.

– Боюсь, Адель, я уже проиграл ее тебе.

И у меня загорается на сердце, столь откровенно и интимны слова бесстрашного корсара.

Я робко замираю, когда мужчина перекатывается, оказываясь сверху меня, и аккуратно прижимает мои ладони к земле по обе стороны от головы. Дыхание спирает от необъяснимого счастья и быстроразрастающегося сладкого волнения в груди. Гектор смотрит внимательно, тепло; и проводит языком по своей нижней губе, прежде чем улыбнуться… А я так надеюсь, что он поцелует меня, и от одной лишь мысли этой словно хмелею.

Но мужчина оставляет только один невесомый поцелуй на моей ключице. Затем, посерьезнев, поднимается спешно, подает мне руку, помогая встать на ноги.

– Время, моя солнечная леди, – говорит он тихо, поднимая глаза к листве на деревьях. – Тебя будут искать.

А я понимаю, что Гектор в ту секунду думает об осени, что приближается неминуемо. О том, что ему предстоит отплыть. О том, что мне предстоит свадьба. О том, что придет конец сладкой иллюзии и столь желанному образу нас двоих, бороздящих морские просторы вместе.

Поначалу чудилось, что в Нигде вечная серость – не меняет цвет небо, не бывает иной погоды, кроме сумрака или тумана, – но спустя время, насыщаясь силами здешних обитателей, питаясь местной едой и утоляя жажду водой, я стала яснее различать переливы серого в бесконечном куполе раскинувшейся пустоты. Вакуум был полон тумана, но даже он обладал разными запахами, оттенками. Иногда серость начинала точно золотиться, и я представляла, что так приходит рассвет. Когда мрак густел до грязно-серого – думала, что настает вечер. Черно-зеленой считала ночь, а пурпурно-черной – жатву. Я училась понимать эти полутона несменяемого мрака, считывать, что (или кто) за переменами последует, чего ожидать, к чему готовиться.

Я, опершись о метлу, наблюдала за оседающей на пол пылью, что посверкивала изнутри рапсово-желтым светом. Заведение опустело. За барной стойкой переговаривались подносильщицы, что начищали до блеска увесистые граненые бокалы; из второго зала доносилось монотонное завывание фантомов, очищающих пространство от чужих мыслей и ненужных снов: их сметали, подобно мусору, в мешки, да только сотканы они были из звездной пыли и заковывали в себя грезы, как в клещи.

Легкая приятная сонливость. Смутное дежавю – ранее утро, когда солнце еще не взошло, и морской воздух врывался в распахнутое настежь окно, колыша бесшумно тонкие занавески, – улетучилось также быстро, как появилось.

Пахло чистотой. Пахло деревом и острыми специями.

В мыслях всплыла навестившая меня Циара, и предложение Князя, которое он сообщил мне устами сирены. Появился образ Ияра, долгое время старающегося заполучить мое внимание. Вспомнились подготовленные для аконитового зелья ингредиенты… На мгновение показалось, что желаемое так нестерпимо близко, что стоит лишь руку протянуть, дабы его коснуться.

Вариантов масса, как попытаться вывести дракона на столь сильные эмоции, что человеческая оболочка лопнет. Насколько это правильно? Да и существует ли понятие "правильности" в этом случае? Думать о чувствах Ияра? Или о своих потребностях? А может о том, что принесет собой обращение мужчины в огнедышащего змея? Насколько он велик? Опасен? Зачем это нужно Князю? И важно ли мне об этом заботиться, или стоит думать лишь о последствиях для себя? В конечном итоге ответ на вопрос о правильности зависит от этических принципов и моральных установок. Готова ли я сыграть на чувствах Ияра? Действительно ли меня не заботит результат обращения?

Для Циары словно дилеммы не существовало: "К чему столько вопросов и излишние волнения, сладкоголосая? Ты в Нигде. Здесь нет хороших и плохих последствий, есть только выбор, и зачем делать его в противную от себя сторону? Князь утоляет свою жажду: не единожды он повергал всё Межмирье в необычайную опасность лишь потому, что горделив и отравлен чрезмерным самомнением. Он постоянно играет с огнем, с друзьями Всадниками устраивая бесконечные споры. Ияр хочет утолить свой голод: ты стала его навязчивой идеей, и он бы не стал гнушаться грязной игры, чтобы заполучить тебя. Он не околдовал тебя драконьими чарами не из уважения к твоему выбору, они просто не сработали, ибо сердце твое отдано, а душа строптива. Жители Нигде? О, они достаточно привыкли к здешней вакханалии; столько всяких плотоядных тварей вокруг, да оживших кошмаров, но никто не стремится с этим бороться, отнюдь. Лишь здесь всё сосуществует в гармонии ведь когда можно быть самим собой и не надевать маски, нет смысла томиться в недовольствах от жизни. Боишься сделать Ияру больно? Не хочешь управлять им ради своих интересов? Закопай ты уже в сыру землю людскую совесть, Аделина Буланже давно мертва: ее легкие полны воды, а останки пожрали во тьме вод рыбы. Ты больше не человек, Адель. Ты тень, призрак; и может ты не стремишься получить Аконитовым зельем себе оболочку сущности, но жаждешь мести. Здесь все играют, сладкоголосая, и разве память твоего капитана не стоит того, чтобы попробовать себя в этой нехитрой забаве? Играет Князь. Играет Ияр. И почему мы не можем сыграть ими?"

В словах ее был смысл. Или мне хотелось облегчить себе муки выбора его наличием.

– Прошу, – Ноэ словно из воздуха возник рядом, протягивая бокал с серебристой жидкостью, напоминающей плавленый металл. – Подношение от Князя. Во имя хаоса и мрака! – звон наших со стригой бокалов слился с переливающимся бренчанием напитков подносильщиц.

Еще одно несложное зелье. Именно с его помощью Князь даровал нашим именам "защиту". Хотя, насколько мне стало известно, для "умерших", для "теней" в Нигде и защита не нужна; в нас ни силы, ни жизненной энергии. Ноэ тоже принимал несколько иной напиток, ибо в Вакууме обитал под новым именем и истинное знал разве что Князь.

Когда уборка подошла к завершению, я, сбросив фартук и метелку в чулан, села у окна. Оживленные улочки города напоминали маскарад, острые шпили высоких темных зданий терялись в туманной дымке. Блуждающий огоньки скользили меж нелюдей к центру города. Умиротворение. Прав Князь, среди хаоса, шума и нескончаемого движения покой ощущается необыкновенно.

Ноэ подошел ко мне, правив объемный кружевной воротник на кремового цвета рубашке. Элегантно опустился в кресло напротив.

Самый верный слуга Князя. Верный ему не страхом, не внутренними алчными мотивами, не спасением от другой твари в стенах Заведения. Ноэ был предан Князю всецело.

О самом стригое я узнала совсем немного, хотя немалое время прожила с ним бок о бок в стенах Заведения. Он не был словоохотлив до периода своей "людской жизни", и любые рассказы начинал с 1555 года, когда его повесили на главной площади одного из городков близ Куртя-де-Арджеш4 (подносилььщицы перешептывались, что убийство Ноэ, который тогда носил совершенно иное имя (истинное имя, не называемое им в Нигде), произошло из-за его родословной: якобы юноша являлся незаконнорожденным, но любимым сыном знатного господаря, обучающего мальчика и желающего узаконить его в фамилии. Так это или нет, но Ноэ раз за разом говорил: "Я пробудился, когда над городом взошла полная луна и осветила стены монастыря. Распахнул глаза, осознал, что удавка держит меня высоко над землей, но нет ни боли, ни страха. Лишь злоба и жгучая жажда крови…" Обратившийся стригой поверг в хаос родной город, за несколько дней пожрав младенцев каждой семьи, что скандировали "вздернуть!" на площади, и чем больше Ноэ ел, тем сильнее становился его голод.

Началось все медленно, с изначально невнятных слухов о пропажах новорожденных. Паника и страх проникли в каждую семью, но никто не мог представить, каким кошмаром обернется эта серия загадочных исчезновений. Новорожденные. Дети. Молодые люди. И выпавший в ту осень снег обагрился кровью.

Людей не спасал от стригоя ни металл, ни зелень. Не был ему страшен шиповник, не пугали пучки любистока. Злость его была так сильна, что охотники на нечисть испугались, бежал из города инквизитор… Подносильщицы в Заведении Князя говаривали, что у Ноэ была сестра, да только в порыве своей жажды он выпил ее кровь до дна, иссушил юную совсем девушку до обтянутых кожей костей. А затем взвыл, закричал, да так громко, что вой его услышали в Межмирье.

А на вкус паники и разрушения явился, точно падальщик, Князь. Не знаю, что он делал в людском мире, зачем спускался (или поднимался?) из Нигде, но встреча с ним перевернула жизнь Ноэ. "Он вернул мне рассудок, – пожимал плечами стригой в один из темных часов, опускающихся в городе в час пред наступлением Жатвы. – Словно по щелчку пальцев снял кровавую пелену с глаз, и я услышал среди неразберихи голосов в моей голове свой собственный. В чистом безумии, я начал проникать в глубины своей души, начав осознавать страхи и секреты, которые долгое время скрывались от меня. Город превратился в алтарь хаоса, и я пред Хаосом склонил колено".