Диана Удовиченко – Эффект преломления (страница 58)
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! – заорал я во всю глотку, поднимая кольт.
– Твою мать, что ж ты, сволочь, делаешь! – вторил Чонг, корчась от молитвы и зажимая уши.
Упырицы остановились, задергались. Маша выскользнула из-под меня, хладнокровно сняла правую вампиршу, ранив ее в грудь. Левую добил я.
Пока шла перестрелка, Батори исчезла в дальней двери. Мы вскочили, побежали за ней.
За дверью оказался длинный коридор, мы неслись по нему, но Высшая, конечно, двигалась быстрее.
– Чонг! – пропыхтел я. – Только на тебя надежда!
– Конечно, – фыркнул киан-ши. – Как молитвой глушить, так упырь, а как Батори догонять, так сразу Чонг…
Он на бегу преобразился, расправил крылья, тяжело полетел за Батори – сказывалось ранение. Но вампирша уже стояла перед бронированной дверью, набирала код на дисплее. Дверь открылась, Эржебета скользнула внутрь, казалось, ей удалось скрыться. В последний момент Чонг подставил ногу и с силой вдавился вслед за Батори.
Когда мы подоспели, дверь сорвало с петель, вынесло изнутри сильным ударом, едва не сбив нас с ног. Мы вбежали в небольшую, обшитую бронированной сталью, комнату и увидели Чонга с Батори, которые, сцепившись, катались по полу. Киан-ши тузил вампиршу по лицу. Та извернулась, отшвырнула китайца. Чонг ударился о стену с такой силой, что оставил в ней вмятину.
Батори вскочила на ноги, зашипела. Я поднял распятие, посмотрел Эржебете в глаза – зеленые, как изумруды.
– Дьёрдь, почему ты так печален? Почему, Дьёрдь? – Анна ластилась к любовнику, покрывала его тело поцелуями, игриво трепала седую бороду, тонкой змейкою свивалась у груди. – Или больше не хочешь меня, Дьёрдь? Посмотри, это же я. Я все так же красива и молода…
Он молча смотрел в потолок. Больше не трогала его ни прелесть Анны, ни сходство ее с матерью.
– А ведь ты был моим первым мужчиной, Дьёрдь… – мечтательно проговорила Анна. – Как же я тебя любила…
Тринадцать лет назад. Спутался. Извелся от любви к Эржебете, от неутоленного желания. А тут – Анна, юная копия матери. И ведь правда любила, и сама пришла в его комнату, когда гостил он в Чахтице. Отдавалась пылко, страстно. У него и у самого голова кругом пошла – лицо Эржебеты, ее тело. Держать в объятиях свою любовь, только шестнадцатилетнюю, такую, какой увидел ее впервые – это ли не счастье?
Он тогда словно обезумел, осторожность потерял. Сам по ночам ходил в комнату к Анне, закутавшись в черный плащ. Челядь его принимала то ли за дьявола, то ли за демона.
Потом, когда схлынули первые восторги, разглядел: не Эржебета. Слишком мила, добра, весела. Слишком проста. Да еще зеленоглаза…
А ему не хватало мрачности, холода, безумного блеска черных глаз. Казалось, Эржебета может дать что-то, чего нет у других женщин. И он всю жизнь разгадывал эту загадку, да не выходило ничего.
Но Анну не бросил, даже после ее замужества они остались любовниками. Едва Николас Зриньи отправлялся по торговым делам, его жена перебиралась в гости к «дядюшке Дьёрдю».
Замена, подделка… лучше, чем ничего. Да и любовь Анны – искренняя, нерассуждающая – подкупала, очаровывала, оглушала. Даже потом, когда женился сам, не оставил любовницу. Молодая жена нехотя дарила ласку, Анна – обжигала страстью. Так и жил – делил себя между женщиной с именем любимой и женщиной с ее лицом. Между двумя подделками.
Только вот после суда над Эржебетой больше ничего он не хотел ни от одной. Дьёрдь разом постарел, сделался ленив, скучен. И сейчас не желал отвечать на заигрывания молодой любовницы.
– Старый ты стал, Дьёрдь! – Анна капризно выпятила губы, шлепнула Турзо по объемистому животу, дернула за волосы на груди. – Вон какое брюхо наел! И волосы у тебя седые… там, где остались, на голове-то нет совсем.
– Отвяжись, – холодно сказал палатин. – Без тебя тошно.
Он сел, свесил ноги с кровати, коснулся пятками холодного пола. На обрюзгшем лице – выражение тревоги.
– Что случилось, милый?
Анна вскочила, обежала постель, присела на корточки, заглянула Дьёрдью в глаза. Надо было отдать ей должное: когда дело принимало серьезный оборот, все ее легкомыслие как рукой снимало. Она умела слушать, сочувствовать, а часто давала дельные советы. Анна была очень умна.
– Я могу помочь?
Взгляд ее был таким преданным, в глазах столько сочувствия, что Дьёрдь оттаял. Улыбнулся через силу:
– Нет, девочка. Чем тут поможешь? Сегодня получил письмо из Вены, от надежного человека. Император опять вспомнил о твоей матери. Послал нотариусов снова собирать показания. Хочет возобновить процесс. Если это случится, я уже буду не в силах остановить…
Анна посерьезнела, задумалась. Так и сидела в ногах любовника. Потом подняла на него взгляд:
– Ведь это будет процесс не только против матери? Против всех евангелистов, правильно?
– Да. Ты умница. И против вашего рода тоже. Я постарался избежать позора для Надашди и Батори. Но боюсь, скоро все начнется сначала.
– А церковь только того и ждет, – добавила Анна. – Они ведь не только евангелистов хотят опорочить, они на наши земли и деньги зарятся…
– Эржебета написала завещание, все оставила детям. Ничего святоши не получат! – сердито проговорил Дьёрдь.
– Только вот святые отцы все ходят в Чахтице, – прошептала Анна. – Все надеются, стервятники, что мама его перепишет. И тогда Пал, бедный мой мальчик, братец мой, сиротка, останется нищим…
– Все против нас, – вздохнул Дьёрдь. – Если Эржебету осудят и публично казнят, это станет началом войны в Венгрии…
Зеленые глаза наполнились слезами:
– И это опасно для тебя. Форгач спит и видит, как бы выгнать тебя, да самому стать палатином Венгрии. Если вина матушки будет доказана, тебя обвинят в неправедном суде, и тогда… – она заговорила быстро, горячо, сжимая ладонями колено Дьёрдя: – Позволь сказать, любимый. Ты только выслушай, хорошо? Мне трудно говорить это… она моя мать, и я люблю ее, какой бы она ни была. Но… она ведь больше не нужна? Если она умрет, это избавит от многих бед тебя, меня… Венгрию.
Дьёрдь и Анна проговорили до рассвета.
Утром Турзо вышел из опочивальни, призвал секретаря, вручил ему крошечный флакон черного стекла:
– Езжай в Чахтице, Петру.
Заводски, который привык улаживать «спорные» дела хозяина самыми разными способами, понятливо кивнул и вышел. Вскоре со двора раздался его голос, приказывающий седлать коня.
Теперь она старела – быстро, стремительно, словно наверстывая годы, украденные у молодости. В заключении были недоступны сырая говядина и свиная кровь, которыми Дарволия лечила у хозяйки болезнь малокровия. Не было и красной травы, которую мольфарка каждую весну собирала в глуши карпатского леса и варила из нее густой, маслянистый багровый настой. Ванны из этого удивительного зелья помогали сохранить свежесть кожи.
Волосы поредели, кожа покрылась морщинами и коричневыми пятнами, стали шататься зубы. Но Эржебете было все равно. Она давно уже не смотрелась в зеркало, перестала интересоваться своей внешностью.
Она по-прежнему жила в своих покоях, только теперь, помимо двери, вход в них был забран еще и решеткой, а снаружи за графиней смотрел тюремщик.
Черный человек теперь сделался ее постоянным компаньоном. Он проводил в комнате дни и ночи, и молитвы больше не отпугивали его.
– Стоило ли ломать судьбу? – единственный вопрос, который задавал Эржебете демон.
– Стоило, – всякий раз отвечала она.
– Но вместе со своею судьбой ты сломала множество других, – смеялся Черный человек. – И ты знаешь, кто теперь будет платить за твои грехи.
Эржебета молчала, ей нечего было возразить. Демон был прав, и это сводило ее с ума. Она то и дело вскакивала, принималась бегать по комнате. Вцеплялась в волосы, что-то бормотала, то молилась, то плакала, то вдруг начинала распевать церковные гимны. Рассудок ее все чаще заволакивался туманом безумия.
– А себя ломать не больно было? – говорил Черный человек.
И она соглашалась: больно. И сейчас больно. Потому что до сих пор ломала…
Однажды пришел отец Иштван Мадьяри, долго стоял, глядя на графиню, которую так боялся раньше.
– Раскайтесь, дитя мое, – сказал он ласковым тоном. – Пока не поздно, раскайтесь. Господь простит вас, если примете истинную веру.
Эржебета подскочила, вцепилась в решетку, тряхнула ее так, что отец Иштван в ужасе отступил.
– Как же я буду каяться при тебе, когда ты мой враг?
– Я не враг вам, – пролепетал священник. – Я лишь смиренный слуга божий…
– Божий? – расхохоталась Эржебета. – Безбожный ты, вот ты какой! Гнусный поп, который помог засадить меня в темницу! Но ничего! Я написала письмо моему кузену, Габору Батори. Скоро, скоро и ты, и остальные святоши узнаете, как кровожадны бывают трансильванские гайдуки! О-о-о, ты еще наплачешься, а вместе с тобою и вся твоя родня!
Графиня проклинала отца Иштвана, призывала на его голову всевозможные кары, грозила местью, пока тюремщик не отогнал ее от решетки и не захлопнул дверь.
С того дня прошло четыре года. Приступы ярости, злобы постепенно сменялись долгими периодами тупого безразличия и молчаливости.
Сегодня, проснувшись, Эржебета снова принялась мерить шагами комнату.
Не будет трансильванских гайдуков. Вот уже четыре года она пишет кузену, подкупает людей, чтобы передавали ему весточки – бесполезно. И Габор тоже отвернулся от нее. Предал.