Диана Ставрогина – Исключая чувства (страница 17)

Глава 20

У могилы отца Лара провела пару часов. Сев на скамеечку внутри оградки, смотрела. На памятник. На цветы. На венки по периметру. Подняв голову — на крону старой, полусогнувшейся березы, прямо как в детстве.

Тогда она часто отводила глаза в сторону, на эту самую березу, ставшую родной всем ее сокрытым переживаниям, чтобы ни мать, ни кто из родственников или сослуживцев отца не поняли, что творится у нее внутри. Взгляд выдал бы, а Лара не хотела выворачиваться нутром наружу. Не перед этими людьми точно.

Казалось, уже ни к чему: ни в бога, ни в загробную жизнь у Лары веры не нашлось бы, но спустя годы она получила шанс на уединение. На минуты, которых раньше не хватало: откровенные и личные, лицом к лицу с собственной болью и тоской.

Без посторонних, без их причитаний и толкотни, без бесполезных ритуалов, когда все стремятся поесть да выпить с одним оправданием: душе покойного требуется память отдать. Как будто память об умерших живет исключительно благодаря покосившейся конфетной пирамиде на могиле и водке с блинами в желудке.

Каждый раз в том же скором темпе, в каком взрослые пьянели, чинные поминки превращались во что-то сюрреалистичное. Зачем-то на кладбище проводили по пять часов. Зачем-то начинали разговоры на совершенно отстраненные темы. Зачем-то силком пихали в себя горы принесенной еды. Детей (редко, но бывал и кто-то кроме Лары) отправляли куда-нибудь подальше, чтобы не слушали взрослых бесед. Впрочем, к лучшему. Иногда обсуждения были столь неуместны, что Лара не знала, куда себя деть.

Что ж, теперь ее хотя бы никто не неволил в этой показухе участвовать.

Совсем продрогнув, Лара поднялась с кованой скамейки, едва не уронив лежавшие до сих пор на коленях цветы. Удержала, рискуя переломать стебли, чуть слышно зашипела про себя, когда шипы прокололи кожу сквозь ткань перчаток. Букет уместился в просвете между посеревшими искусственными цветами и основанием памятника, Лара, выпрямившись, постояла на месте несколько минут, вглядываясь в фотографию отца.

Ей всегда иррационально мерещилось, что он прямо в глаза ей смотрит, подобно Джоконде. Глупость на самом деле. Просто ей очень хотелось, чтобы и правда смотрел, чтобы нашлась связь — вот такая, тонкой, мерцающей паутинкой, протянувшейся между бытием и небытием, но жизнь, к сожалению, была лишена чудес.

До отправления поезда было еще сорок минут, и Лара пила кофе, надеясь, что муть, вихрившаяся в голове и за грудиной, скоро исчезнет. Перемены в виде нового после ремонта цвета вокзальных стен мало защищали от воспоминаний. В мыслях облик зала ожиданий просто раздваивался на себя десятилетней давности и на себя нынешнего. Отличий находилось немного. Зато Лара изменилась кардинально.

Ужасно, какой уязвимой она была в восемнадцать. Как боялась потратить лишние деньги на еду, потому что совершенно не представляла, во сколько ей обойдется незапланированно-ранний переезд в Москву. Деньги у нее уже были, но она прекрасно понимала, что тратить их стоит с осторожностью.

Сумма на счете, где копилась положенная Ларе после смерти отца пенсия, не могла впечатлить, но подстраховать в начале пути, дать ей возможности после восемнадцатилетия жить за свой счет — вполне, поэтому прогулка в банк манила перспективами самостоятельности.

Мать, ожидаемо, возражала, уверенная, что деньги Лара спустит за день — только дай волю. Про то, что лучше загодя купить билеты в Москву, она слушать не желала. Не верила, что Лара действительно поступит и переедет. Настаивала на учебе в Петербурге, разумеется, прекрасно понимая, что на другой город ее контроль распространить не удастся.

Спорить Лара устала. В один из будних дней, пока матери не было дома, нашла свою сберкнижку среди документов и сходила в банк. Сняла часть средств, на обратном пути, не удержавшись, купила одно летнее платье в качестве подарка себе же на выпуск из школы. Надеялась, что получится не рассказывать до самого отъезда — там бы уже хуже не стало.

На следующий день мать заметила пропажу сберкнижки и устроила скандал, едва Лара, вернувшаяся из школы с аттестатом, переступила порог. У нее, конечно, выработался иммунитет к подобным ссорам. Не впервые же. Роли разучены, интонации реплик отточены. Ругаться можно на автомате и даже как будто бы под анестезией. Лара стоически игнорировала и обидные слова, и безосновательные упреки.

Безразлично. Спустя столько лет — безразлично. А потом, потом мать сказала то, что сказала, и мир ненадолго покосился.

«Отца угробила, и меня теперь в могилу загнать хочешь!»

Попробуй Ларе эти слова бросить посторонний — она бы осадила. Жестко. На раз. Не почувствовав сомнений и боли, только удивилась бы абсурдности обвинения. Когда же эти слова прозвучали… Наполненные ледяной, застарелой, ядовито-выдержанной ненавистью — и маминым голосом, Лару, пусть и на мгновение, парализовало от боли. Очень короткая душевная смерть в тридцать секунд. Как хребет переломили.

Она даже не поверила сначала, что правда услышала то, что услышала. Да еще как. Понятно же, что не просто гневные слова, хотя и это оказалось бы страшно до ужаса: матери не могут так прицельно бить в душу собственного ребенка.

В раздавшихся словах не было пустой ярости. Отчетливо слышалось, что мать не раз и не два об этом думала. Даже раньше вслух говорила, Лара просто не связывала с собой те обычные для любых похорон и поминок причитания «Вот если бы он туда не пошел…»

Теперь-то Лара понимала, что вторую часть из трусости не произносили, подразумевая про себя одно: «Если бы не Лара, он остался бы дома». А тут… Мать была достаточно зла, чтобы совсем не контролировать свою ненависть, которую наверняка прятала даже от себя за удобными оправданиями.

Все вдруг встало на свои места. Этот тотальный деспотизм. Вечное недовольство, что бы Лара ни сделала и ни сказала. Бесконечная критика и сравнения с другими детьми. Лара прежде никак в толк взять не могла, что не так? А теперь поняла.

Как для нее было две мамы — та, что ее любила, пусть и сдержанно, строго, и та, что превратилась в холодную тираншу, лишившую их дом жизни; так и для ее матери существовало две дочери — маленькая послушная Лара и капризная девица, угробившая собственного отца.

Наверное, матери не хватало ни смелости, ни ума понять, что ее манера воспитания далека от правильной и любящей. Наверное, ей удобно было не замечать. Не понимать, почему она ведет себя так, как ведет. Винить во всем Лару — удобно. Безопасно для однажды потерпевшей кризис психики.

Зато Ларе достался, вероятно, отцовский ум. Неудобный. Критический. Способный считывать других людей. Пытливый. Такой, что и в экстренной ситуации не прячется за щитами психики. Лара видела все. Чувствовала все. Все понимала. Не могла слепо ненавидеть и тем хоть немного обезболить ту пытку, что представляла собой ее жизнь.

Она ведь столько раз после гибели отца прокручивала в голове это «если бы».

…если бы папа не пошел в магазин…

…если бы у парадной были люди…

…если бы утром он спокойно уехал на работу и успел бы в тот день взять под арест того, кто отдавал киллеру приказ…

…если бы не забегался, разрываясь между домом и службой, был бы он осторожнее? Успел бы заметить киллера и спастись? А если бы Лара посмотрела в окно пораньше?

Если… если… если…

С ума сводившие «если». Лара ночью спать ложилась и до звездочек в глазах представляла, как утром проснется, а все — дурной сон. Или хотя бы в том же вечере очнется и успеет сказать, что не надо ей никаких сладостей, и тем сумеет предупредить. Сбережет.

Матери Лара не ответила. Оборачиваться не стала. Не слушала больше продолжавший отповедь голос. Медленно направилась в прихожую. Накинула куртку, обулась, взяла в руки сумку, вышла из квартиры.

Любой боли есть предел. Она своего только что достигла. Пренебрежение, недовольство, ругань — она терпела и огрызалась по мере сил, но против сегодняшнего удара ей было нечего поставить. Только уйти и никогда не возвращаться. Такую жестокость не прощают.

Лара и не простила. Бродила по городу весь день, не зная, куда себя деть. Ей было не к кому пойти. Да и видеть людей, даже незнакомых, было тяжело, пусть ни рыдать, ни забиться в угол Лара не мечтала. Ее словно контузило. Полное равнодушие. Холодные, рациональные мысли.

Повезло, что успела снять деньги в банке. Хорошо, что основной комплект документов с собой: нужно прямо сегодня купить билет на поезд до Москвы. С утра, пока мать будет на работе, вернуться в квартиру и забрать вещи.

Острее всего стоял вопрос с жильем. Лара понимала, конечно, что очень невовремя ушла из дома. До появления списков поступивших на бюджет оставалась еще пара дней. До заселения в общежитие — целый месяц. Целый месяц нужно где-то жить. А если выяснится, что на бюджет она не поступила, то и после — жить, а еще работать.

По всему выходило, что в Петербурге будет проще. Родной город, цены на съем жилья ниже, случись что — наступит на горло и попросит знакомых о помощи, но… Лара просто не могла остаться.

Невыносимо. Девять лет в аду, из которого не имеешь права вырваться. Хватит с нее.

Глава 21

Ожидаемый рабочий аврал начался еще с утра понедельника, и к среде Дима, уже с трудом разминавший затекшие от беспрестанного сидения за столом мышцы шейно-плечевого отдела, сомневался, что разгрести завалы удастся раньше чем через неделю-две. Как раз к наступлению командировки в Минск. Зашибись.