Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 31)
Не рискуя заговорить, я молча киваю и сглатываю вязкую слюну. Горло щекочет тошнота.
Выступив немного вперед, Марк уверенным шагом отправляется в сторону уже показавшихся на горизонте разномастных памятников и крестов. Покрытая черным пальто спина пряма и каменна, четкий профиль лица напряжен до пустоты. Словно Марк закрыл собственную душу на тысячу замков.
Я с ужасом ловлю себя на мысли, что именно сейчас легко узнаю в нем Марка из дня его измены: жестокого, бесчувственного, мертвого внутри. Меня снова пробивает озноб.
Свитер и застегнутая до горла куртка больше не греют. Обхватив себя руками и опустив голову, я иду за Марком как привязанная. Наверное, он и правда незримой силой ведет меня вперед.
Только ступив за ворота кладбища, я рискую впервые за эти пару часов по-настоящему прислушаться к себе с намерением оценить степень собственных переживаний, но на том конце — абсолютная тишина. Словно мой разум отсоединил все проведенные к эмоциям контакты. Связи просто нет.
Ни боли, ни грусти, ни вины. Полное омертвение. У меня не получается даже понять, испытываю ли я в связи с этим облегчение или нет.
Идущий впереди Марк замедляет шаг и будто с осторожностью оборачивается назад. Его глаза — снова обеспокоенные и больные — отыскивают мои, и я в миг холодею, еще до того, как он успевает сказать:
— Пришли.
Марк переводит взгляд влево, и мой следует за ним без паузы или раздумий. Что-то неподъемное, навсегда прибивающее к земле обрушивается на мои плечи. Эмоции, еще мгновение назад ощущавшиеся словно сквозь толщу воды, внезапно вонзаются в мою грудь острым огненным мечом. Я не могу сделать вдох. В ушах звенит.
За черной кованной оградой — черный гранитный памятник. Классический прямоугольник чуть ниже среднего женского роста с выгравированной на поверхности фотографией.
Я смотрю в глаза пятилетнему Мише Горину так долго, что трудно не поверить: он смотрит на меня в ответ. Воздух вокруг гудит, как у трансформаторной будки, пространство сужается в один прямоугольный коридор — и за ним не остается ничего.
Мне чудится детский смех. Представляется, какой лукаво-шкодной могла быть улыбка выбегающего из детского садика мальчишки. Слышится милый голос, взбудораженный и преисполненный энтузиазма, рассказывающий о чем-нибудь безумно интересном.
Я чувствую, как за ворот куртки затекают заледеневшие на ветру слезы. Как горит огнем грудь. Как внутри меня… разрывает на части от невозможности повернуть время вспять.
Мой взгляд вдруг срывается вниз, к двум датам, прописанным через тире, и в глазах снова темнеет. Ко мне приходит еще одно, крайне запоздалое осознание: авария случилась через одиннадцать дней после его дня рождения.
Миша, этот чудесный малыш, чем-то неуловимо похожий на своего старшего брата, задувал свечи на торте и радовался подаркам за каких-то одиннадцать дней до…
Наверное, он уже успел открыть каждый и предвкушал грядущий Новый год. Наверное, он…
— …Альбина! — Голос Марка, кажется, регистрируется моим сознанием не сразу.
Я будто прихожу в себя после комы или очень глубокого, мучительного сна. Темнота, заполонившая глаза, упорно не желает рассеиваться. Тело колотит крупной дрожью. Я пытаюсь произнести что-то в ответ, но, по-моему, удается лишь хрип.
— Аля! — в этот раз громкий, на грани крика голос ударяет по моим вискам колоколом. Я вдруг ощущаю болезненно-крепкую хватку на плечах, а затем Марк меня буквально встряхивает: — Дыши же ты!
Тьма перед глазами вдруг рассеивается, а легкие опаляет огнем. Похоже, я и в самом деле какое-то время не дышала.
Марк нависает надо мной с бледным, явно взволнованным лицом.
— Ты как? — Переполнившая его голос тревога удивляет меня достаточно, чтобы онемение и дрожь в теле наконец отступили.
Сглотнув распирающий горло ком, я предпринимаю осторожную попытку обрести былую опору на подкосившихся ногах. Пристально контролирующий весь процесс Марк не отнимает руки, даже удостоверившись в моей способности стоять ровно. Его ладони, немного ослабив хватку, остаются лежать по обе стороны моих плеч.
— Все нормально, — заверяю я слабо, не прекращая следить за выражением его напряженного лица.
Марк коротко зажмуривается, а затем снова ловит мой взгляд своим — раздосадовано-злым. Зародившийся внутри порыв отодвинуться подальше погибает на корню: внутри кольца крепких мужских рук у меня не получается сдвинуться ни на миллиметр.
— Нормально? — Марк говорит тихо, но возмущенный и яростный тон делает каждое его слово тяжелым и громким. — Ты в обморок навернулась, Аля! И я очень надеюсь, это действительно лишь обморок, а не что-нибудь еще.
— Это просто нервы. Со мной бывает.
Марк резко трясет головой.
— Это не может быть нормальным. Ты давно была у врача? Проверялась еще раз?
— Я… — Вспыхнувший на кончике языка ответ тухнет, как мокрая спичка, едва память подсказывает, что в больнице я была в последний раз задолго до встречи с Марком.
— Ты не проверялась повторно. — Он, конечно, все понимает по моему лицу. Скрыть растерянность сейчас, когда тело до сих пор ватное и будто безвольное, мне просто не по силам. — Это серьезно. Не бывает обмороков без причины. А если сердце…
Не выдержав, я обрываю его речь:
— Не понимаю, отчего тебя вообще должно это волновать. — Получается грубо, но мне очень нужно скорее прекратить этот разговор.
Я не хочу и не могу объяснять Марку, что, может быть, и сделала бы исследования повторно, но после ареста отца по карману мне были один-два анализа крови и не более того. Ходить же в государственную клинику месяцами только чтобы услышать «Девушка, вам лет-то сколько, что вы все болезни у себя ищете?» казалось мне делом бессмысленным.
Я уже была там на диспансеризации чуть больше года назад — и на каждую попытку озвучить жалобу получала или тяжкий вздох, или утомленное «Угу, все нормально у вас». На дальнейшую борьбу с бюрократией моей воли не хватило.
Синие глаза напротив светятся несогласием, однако Марк решает не спорить.
— Поехали отсюда, — то ли предлагает, то ли приказывает он, прежде чем развернуться вместе со мной к выходу.
— Но…
— Что? Ты решила заночевать здесь? Местные обитатели, боюсь, не потерпят конкуренции.
— Мы ведь только приехали, — замечаю я осторожно. — Я испортила твой визит.
— Брось. — Марк легко подталкивает меня вперед, вынуждая двигаться с ним вместе. — Я могу приехать в любой другой день. И ты тоже. Если захочешь.
— Ты не против? — удивляюсь я.
Кажется, позади Марк качает головой.
— Нет, Аля. Если захочешь, я всегда готов с тобой съездить.
— Я могу сама. — Как только эти три слова повисают в воздухе, Марк сжимает мои плечи почти до боли.
У меня загораются стыдом щеки. Предположить, что я имею право приезжать сюда в одиночестве, было явным нарушением невидимых границ. Понятно, отчего эта идея не понравилась Марку.
— Грохнешься тут в обморок и умрешь от обморожения? — беспокоится он совсем о другом. — Не выдумывай.
Споткнувшись, я оборачиваюсь. Марк смотрит вдаль поверх моей головы, и встретиться с ним взглядом не удается. Он чуть ускоряет шаг, и мне, почти забуксовавшей на месте, приходится отвернуться.
Напоследок я успеваю еще раз посмотреть на могилу Миши, взглянуть в озорные детские глаза и затем, едва-едва — на фотографию мужчины средних лет на идентично возвышающемся рядом памятнике. Ноющая боль у сердца становится сильнее.
Когда мы доходим до открытой калитки, Марк приобнимает меня за талию свободной рукой, словно до сих пор опасается повторения моего обморока. Около минуты он возится с замком, и я безвольно стою у него под боком как набитая ватой кукла.
Мне одновременно приятны его прикосновения и… странны. Самим своим существованием. Той уверенностью и обыденностью, с которыми Марк действует, будто между нами это заведено, будто он не обращает ни малейшего внимания на разливающееся по коже в участках соприкосновения наших тел тепло, словно ему не дико идти со мной почти в обнимку.
Наверное, для него подобная физическая близость и правда заурядна. У меня нет никаких доказательств, но что-то в том, как Марк ведет себя, подсказывает, что его детство выдалось отличным от моего крайне не щедрого на физический контакт.
И сейчас, в эту самую минуту, когда мне неловко даже дышать и боязно лишний раз пошевелиться, я начинаю по-настоящему осознавать, насколько я не привычна даже к ничего незначащим полуобъятиям. Растерянное удивление, вызванное сегодняшним поведением Марка, медленно, но верно перерастает в в мучительный дискомфорт.
Я будто съеживаюсь и ничего не могу с собой поделать. Ни малейшего понимания, как реагировать на подобные будто бы косвенные свидетельства заботы, у меня нет.
Ведь это именно она? Марку не все равно, что со мной будет?
Глава 27
Недолгий путь до машины мы проделываем в тишине. Рука Марка, задержавшаяся на моей талии до самого открытия пассажирской двери, наконец исчезает, и я вздыхаю — от облегчения и мгновенно поселившегося в сердце неуютного ощущения покинутости.