Диана Ставрогина – Что тебе я сделала? (страница 11)
Там неделями, а затем месяцами рыдает мать и пустым взглядом смотрит в стену отец. Там меня не выписывают из больницы, и я не успеваю на похороны. Там только тьма и отчаянная, убивающая душу злость.
Я снова вспоминаю, как только что на расстоянии метра стояла Альбина Панфилова — ее имя отпечатано у меня на подкорке навсегда. Спасибо одному сердобольному менту, решившему по доброте душевной посоветовать мне «не связываться с серьезными людьми». Его слова я пропустил мимо ушей, но имя… Имя я запомнил.
Остановившись у окна, я на автомате тянусь к ручке и дергаю створку. В кабинет врывавается ледяной ветер, постепенно дышать становится легче и прочищаются мозги.
Тварь. Какая же она тварь.
Живет себе припеваюче, словно ничего и не было, словно так и надо: разрушить чужой мир, лишить маленького ребенка жизни — и потом никогда не вспоминать. Зачем думать о плохом, если расплачиваться за твою безответственность все равно другим.
Медленно, всполох за всполохом горячее пламя в моей груди холодеет, выстужая внутренности и замораживая чувства. С каждым вздохом мысли встают в ровный ряд, и я снова способен рассуждать с кристальной ясностью.
В сознании вдруг всплывает недавний, полный интереса взгляд ярко-зеленых глаз. Я цинично усмехаюсь.
У меня, кажется, только что появился план действий.
Привлечь Панфилову к ответственности по закону не выйдет — это известно. Такова проза жизни, постичь которую мне довелось уже на четвертом курсе университета. Теперь настала очередь золотой девочки.
Первый год после аварии я потратил на борьбу с ветряными мельницами: вместе с матерью и отцом обивал пороги всех существующих инстанций, как побитый уличный пес, бесконечно писал журналистам, ходил по адвокатам и правозащитникам. Все бестолку. Одни не могли помочь, другие — не хотели.
Справедливость и правосудие оказались небылицами. Роскошью, доступной немногим.
Значит, остается месть. Личная вендетта. Грязное, отвратительное в своей извращенности занятие.
Однако я запрещаю себе сомнения и моральные дилеммы. Смерть Миши не может быть забыта, потому мне малодушно не хочется опускаться на один уровень с его убийцей. Я заставлю Альбину Панфилову пожалеть о каждом беспечно прожитом дне, о каждой пролитой по ее вине капле крови и слез. Чего бы мне это не стоило.
Да, фамилия — и, может быть, отец — до сих пор способны защитить ее от действия закона, но от личных проблем? Очень вряд ли.
И сейчас у меня точно есть шанс. Подобраться к ней настолько близко, насколько только можно. Втереться в доверие. Найти ее слабые места и ударить по ним в нужный момент.
Я разрушу ее жизнь, как она разрушила жизнь моей семьи, забрав у нас Мишу. Причиню куда менее страшную, но все-таки боль. Заставлю заплатить.
Мой начинающий постепенно оформляться в голове замысел довольно примитивен и прост. Использовать ее явный интерес, влюбить в себя и бросить, устроив напоследок что-нибудь мерзкое, запоминающееся.
Если получится — лишить ее единственной по-настоящему важной для нее ценности — капитала. Она заслужила узнать, каково это: жить от зарплаты до зарплаты, с ощущением полной беспомощности и незащищенности от внешнего мира. Будет ей уроком.
Продрогнув до костей, я наконец закрываю окно и отхожу к письменному столу. На улице темно, за дверью кабинета больше не галдят студенты. Наверняка первый день практики уже завершен, и Альбина Панфилова давно едет домой в какой-нибудь элитный ЖК, сидя за рулем какой-нибудь навороченной иномарки.
Может быть, даже на том самом внедорожнике?
Я усмехаюсь собственной несообразительности. Конечно, нет. Люди ее достатка не ремонтируют машины после серьезных аварий, а покупают новые уже на следующий день.
Интересно, хватило ли ей совести хотя бы выбрать себе другую модель или ее безразличию нет никаких границ?
Глава 14
На следующий день я приезжаю на работу в числе первых. На кухне только начинают принимать утреннюю поставку, на кухне изредка гремят посудой, а в зале, пока неторопливо, явно досыпая находу, слоняются официанты.
По пути я киваю сотрудникам, отвечая на их приветствия, и спустя минуту с облегчением захлопываю за собой дверь кабинета. Сегодня мне как никогда не хочется тратить время на вежливые разговоры о ерунде. Я жду вечера.
Ставшая привычной за эти три года ярость снова надежно запрятана в самые недра моей души. Именно там, обитая на темной глубине, она не мешает мыслить здраво и тем не менее движет мной, заставляет просыпаться по утрам, идти вперед, стремиться к одной единственной по-настоящему важной цели — возмездию. Ничего кроме давно не осталось. Она и только она служит мне топливом и смыслом.
В нетерпеливом ожидании я берусь за требующие внимания документы, однако наивная надежда найти в них отвлечение на несколько часов себя не оправдывает. Каждый шорох в коридоре заставляет меня поднимать голову и прислушиваться, не явились ли еще на практику студенты.
В этом занятии нет никакого практического смысла — я не собираюсь идти к ним, не имею ни малейшего желания видеть Альбину Панфилову больше положенного. Для нее в моем расписании на сегодня выделено не больше часа. Сразу после окончания рабочего дня.
Я не знаю, что именно буду делать. С чего начну разговор и каким образом выведу наше с Панфиловой общение из деловой колеи в совершенно иную плоскость.
Терять в любом случае нечего. Не выгорит этот план, придумается что-нибудь другое.
Потому мне и не терпится начать осуществление задуманного: чем раньше я пойму, есть ли у этой бредовой затеи потенциал, тем меньше ресурсов потрачу зря в случае неудачи и быстрее стану искать альтернативы.
Так работает мой заточенный бизнесом мозг. Если есть цель, есть и путь ее достижения. Всегда есть. Но не всегда очевидный.
Промучившись еще с полчаса, я наконец погружаюсь в работу. Проверяю документы, просматриваю почту и отвечаю на письма, созваниваюсь с потенциальным покупателем франшизы по видеосвязи, разговор с которым ожидаемо затягивается.
Когда на столе в очередной раз вспыхивает уведомлением о входящем экран телефона, за окном уже начинает смеркаться. Звонит дядя, и тема грядущей беседы мне хорошо известна. Вздохнув, я возвращаю пиджак на место и принимаю вызов.
— Маркуша, здравствуй! — Низкий, полный жизненной энергии голос раздается в трубке, едва корпус телефона касается моего уха.
— Привет, — отвечаю я с куда меньшим энтузиазмом.
В нашей семье, наверное, только дядя не утратил любви к жизни за последние три с лишним года. И Леха. Что ни удивительно. Яблоко от яблони, как говорится.
— Как дела в ресторане? — На мои постные интонации дядя давно не обращает внимания. — Проблем не было? — А вот и его классический первый вопрос.
Перепробовав за последние годы множество стратегий в нашем общении, он в конечном счете решил, что читать мне нравоучения о раскинувшейся впереди полной радостей жизни бесполезно. Лучше говорить о работе — это единственная тема, которую я охотно поддержу.
Что и делаю прямо сейчас:
— Конечно, все в порядке. За неделю твоего отсутствия подавился только один гость, — говорю я предельно серьезно. — А, и еще один умер. Отравился.
Дядя хрипло смеется. Но уже через секунду вспоминает о своих обязанностях старшего:
— Нельзя так шутить, Маркуша. Твоя мама… — Он осекается, не в силах добавить ставшее привычным за двадцать с лишним лет окончание «не одобрит».
Когда-то его воспитательные замечания в мой адрес неукоснительно сопровождались этой присказкой, но с тех изменилось слишком многое. Фраза утратила свою актуальность.
В разговоре повисает неловкая, неудобная пауза. Так случается каждый раз, когда тема работы случайно или намеренно — по инициативе дяди, конечно, — сменяется темой семьи.
— Как она? — решается он наконец, и я морщусь.
Тру свободной рукой лоб и отступаю к темному окну. Я ненавижу этот вопрос.
— Без изменений. Снова в ПНД, ты же знаешь. Потом ее выпишут — и она месяц посидит, а точнее полежит, дома. И обратно в ПНД. Все как всегда.
— Прости, — произносит дядя со вздохом. — Не знаю даже, с чего я до сих пор рассчитываю на другой ответ.
— Надеешься. — Я невесело хмыкаю.
Дядя снова вздыхает. Молчит несколько секунд, явно раздумывая, как бы задать следующий не менее неприятный вопрос.
— Значит на кладбище вчетвером поедем? — интересуется он в конце концов. — У Толика годовщина…
Вчетвером — это я, Леха, дядя и его жена. С мамой нас было бы пятеро. С моим отцом — шестеро. Но отец, как и Миша, лежит на кладбище. Уже почти два года.
— Да, — отвечаю я глухо. — Не надо матери туда. Сам знаешь.
Дальше диалог ожидаемо не клеится. Я мог бы рассказать о появлении убийцы Миши в нашем ресторане, но молчу. Дяде не стоит знать.
Если я ничего не скажу, он вряд ли выяснит, кто именно проходит у нас практику. И мне это на руку.
«Держи друзей близко, а врагов еще ближе». Таков мой план. И вмешательство извне совсем ни к чему.
Попрощавшись с дядей, я проверяю время и чертыхаюсь. Подхватываю пиджак и вылетаю из кабинета.
Разумеется, практиканты уже ушли по домам. Офисный рабочий день окончен.
Черт.
С минуту я раздумываю, не вернуться ли к работе, но все-таки признаю: сосредоточиться уже не получится. Мне нужно отвлечься.
Я сажусь в машину и стучу пальцами по рулю, перебирая варианты. Ехать в пустую квартиру нет никакого желания. Решение возникает само собой.