Диана Рымарь – Как они её делили (страница 26)

— Что-то вы невеселые, парни, — хмуро отмечает отец, пока мы рассаживаемся по местам. — Случилось что?

Да.

— Нет, — отвечает за нас Арам.

А оно случилось, точнее случается каждый божий день.

У меня отмирает по миллиону мозговых клеток ежедневно, если не вижу Настю. А учитывая, что видел я ее в последний раз месяц назад, на той проклятой остановке…

Мы с Арамом тогда поругались вдрызг.

Потом помирились.

Потом решили, что больше так не будем наседать на Настю. Позволим ей просто быть. Захочет поговорить — маякнет. Но сталкерить девчонку — последнее дело. Так и до нервного срыва можно довести.

Позже совсем заскучали, ведь она в универ так больше ни разу и не пришла. Насели на старосту, чтобы позвонила ей, отчитала за прогулы.

Тут-то и выяснилось, что Настя забрала документы.

Вот так вот взяла и бросила вуз. Потому что кто-то по имени Арам ни хера не умеет держать язык за зубами. А кто-то по имени Настя — слишком гордая птица.

Из кафе она тоже уволилась.

И с подружками теперь больше ни с какими не общается.

Да если бы я знал, что она вот так просто отрежет нас… Я бы в тот клуб вообще не пошел! Не то что трогать ее не стал бы.

Не видеть ее еще хуже, чем видеть с Арамом!

Или нет?

Я бы, наверное, сдох, если бы они переспали.

В общем, в нашей системе координат Насти больше нет. И мне от этого с каждым днем все хреновей и хреновей. Скоро буду выть на луну.

А Араму, наоборот, вроде нормально. Живет, дышит, даже улыбается временами…

— Как там ваша Настя? — щурится отец, ставит на стол чашку. — Арам, ты встречаешься еще с ней?

Его вопрос, что плевок в душу.

Я прячу морду за кружкой с кофе, чтобы не видели мой злобный оскал.

Арам же кривит лицо:

— Сходили один раз в клуб, и на этом все. Дура какая-то, не будет у нас ничего.

Молчу из последних сил, хотя хочется броситься на брата с кулаками. Ведь если б он ее там не засосал на танцполе, может я б ее в випке и не трахал так жестко… Да, да, это все Арам виноват, а я белый и пушистый. Нет.

— А я говорил, что она вам не пара, — со знанием дела сообщает отец. — Там мать шибанутая на всю голову, девчонка — соответственно. Тем более одну на двоих не поделишь. Зачем нам в семье такое яблоко раздора?

Чтобы никак это не комментировать, мы с Арамом делаем вид, что дико заняты поеданием безвкусной овсянки. Это обязательный элемент завтрака в нашей семье, нас ею пичкают чуть ли не с детсадовского возраста. Мать агитирует, что это для здоровья. Потом можно жрать, что хочешь, поэтому мы едим ее каждый день, чтобы не спорить.

Я приканчиваю свою порцию овсянки, уже тянусь за блинами с семгой, как вдруг на улице раздаются звуки.

Гостиная у нас выходит окнами во двор, поэтому мы все слышим в приоткрытую форточку звук подъехавшей машины.

— Кто-то приехал, — сообщает мать.

При этом даже не пытается встать, посмотреть, кто там и что.

Как кормила мелкую шкоду Ани, так и продолжает кормить.

Каролинка тоже не рыпается, пихает в своего сына-писклю кашу, как будто это манна небесная.

Мелкие дети — такой геморрой, даже если они твои родственники.

— Сейчас гляну, кто там, — это говорит отец.

Но и он также не встает с места. Открывает на планшете изображение с камеры, которая у нас установлена на воротах.

Неожиданно он громко присвистывает:

— К нам прикатила на своей ладе Анжела Новикова. И она сейчас силком выковыривает вашу Настю из машины!

Сказать, что мы с Арамом удивились, — ничего не сказать.

Но на выход бросаются все, даже мать с сестрой. И мы с братом, понятное дело, самые первые.

Дождь начинает барабанить по асфальту одиночными каплями, но я его не замечаю.

В голове только одна мысль, которая разрастается, пульсирует и заполняет все — Настя здесь. И, судя по крикам ее матери, все намного серьезнее, чем я думал.

Мы вылетаем со двора на улицу всей толпой.

— Мама, давай уедем, пожалуйста! — плачет Настя.

Я вижу ее — прижавшуюся к машине, с этими огромными испуганными глазами. Что-то внутри меня сжимается и обрывается. Она выглядит такой потерянной и маленькой рядом с разъяренной матерью.

Анжела Марковна просто в неистовстве. Никогда не видел ее такой, даже в тот день, когда я пришел поговорить с Настей, а ее мать спустила на меня всех собак. Куда подевались элегантность и хорошее воспитание этой женщины? Врач же все-таки! Ее волосы растрепаны, в глазах что-то дикое, первобытное.

— Твой сын обрюхатил мою дуру! — орет она отцу, и каждое слово врезается мне в голову, как удар молотка.

Я цепенею.

«Обрюхатил».

Это слово повисает в воздухе, тяжелое, как свинец.

Настя беременна?!

От меня?!

Гребаный презерватив! Так и знал, что криво напялил.

В ушах начинает звенеть, а в груди ворочается что-то тяжелое. Страх? Ответственность? Нет, скорее нечто еще более глубокое, я этому даже названия дать не могу.

Анжела Марковна тем временем продолжает:

— Я считаю, у меня умница-красавица растет, на работе работает, в университете учится… А она что? Работу бросила! Университет бросила! И ну перед твоими выблядками ноги раздвигать!

Воздух будто сгущается.

Я смотрю на отца и вижу, как меняется его лицо — становится жестким, каменным. При слове «выблядки» что-то в нем ломается. Мы с Арамом инстинктивно отступаем, потому что четко понимаем — сейчас рванет.

— Если кто и обрюхатил твою дочь, так не мои пацаны! — Голос отца разносится по улице подобно грому. — Правда, Арам? Артур?

Меня словно током бьет, когда он произносит мое имя. Что я должен сказать? Солгать? Признаться? В горле пересыхает, а язык не ворочается. Смотрю на Настю — она словно сжалась еще сильнее под градом этих слов.

Арам опережает меня:

— Я с ней только в клуб сходил один раз, и все.

Мне хочется его ударить. Сам не знаю почему. Хотя нет, знаю, вот только это не поможет.

— Вот видите? — грозно продолжает отец. — Мои пацаны тут ни при чем…

— Да кого вы слушаете?! — орет мать Насти, ее голос срывается на визг. — Брехуны каких поискать…