Диана Маш – Второй шанс для мачехи-визажиста (страница 41)

И словно отвечая на её настороженно-вопросительный взгляд, парень поднял руку и ткнул в неё пальцем. Затем выкрикнул громко, чтобы слышали все соседи, уже начавшие собираться у калитки:

— Это она, люди добрые! Сестрица моя! Я её везде признаю! Сбежала от господаря своего! Беглая холопка!

Толпа загудела. Кто-то охнул, кто-то приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мирослава, будто оглушённая, стояла на пороге и не могла вымолвить ни слова. В ушах звенело. Перед глазами плыло. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, а с какой-то другой женщиной.

— Мама? — пробился сквозь шум тоненький, испуганный голосок Кроха. Малыш, соскочив с лавки, подбежал к ней и вцепился в подол. — Мама, кто эти дядьки? Почто они кричат?

Девушка тут же задвинула сына за спину, заслонив собой. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли в голове заметались.

Зимы нет. Когда вернётся — неизвестно. Что делать? Кричать? Звать на помощь? Но кто вступится? Кто рискнёт пойти против людей посадника?

Ответ напрашивался однозначный: никто.

— Вот, значит, как, — шагнул вперёд рыжебородый. — Стало быть, нашли.

Будто имея на то все права, он грубо схватил Мирославу за локоть и потянул на себя, пытаясь выволочь на улицу.

— Идём с нами, беглая. Господарь твой заждался.

Жёсткие, словно клещи, пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные следы. Мирослава попыталась вырваться, но бесполезно.

— А ну убрал руки! — голос девушки прозвучал ровно и холодно, но внутри у неё всё дрожало от страха. — У нас что здесь, никакого закона нет? Посадник выше князя и может в любого ткнуть пальцем и назвать своим холопом, а потом делать с ним всё, что захочет? Я свободная замужняя женщина и никуда с вами не пойду.

Толпа, только что гудевшая, как растревоженный улей, разом притихла. Люди принялись хмуро переглядываться.

А ну как и правда… Сегодня люди посадника пришли за этой девкой, а завтра за кем явятся? За чьей дочерью, матерью, женой? Кто им слово поперёк молвит, коли за спиной сила?

Каждый на мгновение примерил эту беду на себя — и поёжился. Даже мужик, что только что громче всех возмущался, вдруг осёкся и уставился в землю.

Рыжебородый, заметив перемену в толпе, нахмурился. Пришлось выступить второму, со шрамом.

— Вольная, говоришь? — хохотнул он и сплюнул под ноги. — А чем докажешь? У нас и рядная запись имеется, и свидетели. Вот даже братец твой подтвердит.

Рыжий парень закивал часто-часто, будто болванчик.

— Именно так. Добровольно всё подписывала, я свидетель. Господарь за неё серебром платил!

Мирослава до того разозлилась на мерзавца, что не удерживай её рыжебородый, вцепилась бы в его лицо ногтями. Но пришлось довольствоваться метким плевком.

— Жадный трус, имей смелость признаться перед всеми, что ты продал торговцам людьми собственную сестру…

Не давая девушке договорить, рыжебородый дёрнул сильнее. Мирослава покачнулась, но устояла, вцепившись свободной рукой в дверной косяк. Крох, испуганно вскрикнув, обхватил мать обеими ручками. Затем, уткнувшись лицом в её подол, громко заплакал.

— Не забирайте мою маму!

Его плач резанул по сердцу острее ножа. Чувствуя, как слёзы жгут глаза, девушка оглядела всех собравшихся.

— Соседи! Родимые! — выкрикнула она звенящим от отчаяния голосом. — Что же вы стоите? Среди бела дня человека воруют! Есть ли у нас, простых вольных людей, хоть какие-то права, или всё в наших жизнях решают те, у кого серебром мошна набита?

Толпа зашевелилась. Кто-то отвёл глаза, кто-то попятился, но были и те, кто, наоборот, подался вперёд. Вынырнувшая из-за спин мужиков бабка Зарьяна решительно распахнула калитку. А за ней следом вошел и Крива — плечистый, насупленный, с плотницким топором в руке.

— А ну постойте, — раздался скрипучий голос старушки. — Мирославу я знаю. Живёт она с мужем, сына его растит, с соседями дружбу ведёт. Какая же она беглая холопка? Беглые холопки почитай всю жизнь прячутся от постороннего глаза, а эта лечебными мазями торгует да невест к венцу рядит.

Женщины закивали, мужики зачесали затылки. Рыжебородый, ещё крепче сжав локоть Мирославы, зло огляделся, но на этот раз поддержки не находил.

— К посаднику свезём её. Там уж разберутся, — бросил тот, что со шрамом, и кивнул приятелю.

Рыжебородый собрался было дёрнуть Мирославу за порог, но вдруг замер. Ветер донёс до ушей всех присутствующих дробный перестук копыт.

Толпа невольно обернулась. По разъезженной колее, вздымая снежную крошку, летела Янтарка. Да так быстро, что из ноздрей вырывался пар. Верхом на ней сидел Зима. Минуя расступающихся людей, он влетел в свой двор и ловко спрыгнул наземь. Лицо бледное, челюсть сжата, волчьи глаза горят огнём, от которого даже у бывалого воина пересохло бы во рту.

Глава 82. Навь отметила

Бросив поводья на снег, Зима молча двинулся вперёд. Тяжёлый взгляд, полоснув по лицам толпящихся у дверей, на мгновение задержался на Богде. Тот стоял у бревенчатой стены, вжав голову в плечи. Встретившись глазами со старшим братом, побледнел так, что даже веснушки на носу проступили. Ноги сделались будто чужие, в горле пересохло. В голове билась единственная мысль: зря он послушал жену…

Несколько соседей, что успели зайти во двор, расступились перед хозяином. Те, кто толпился за калиткой, вытягивали шеи, силясь разглядеть происходящее.

Добравшись до крыльца, Зима резко сгрёб рыжебородого за шиворот и одним движением отшвырнул от жены. Отлетев на пару-тройку шагов, тот едва устоял на ногах.

Обрадованная появлением мужа, Мирослава, освободившись от хватки, прижала к себе Кроха и отступила в избу. Зима встал перед ними лицом к незваным гостям — широкоплечий, надёжный, неподвижный, как каменная стена.

Рыжебородый, на своей шкуре почувствовав мощь светловолосого незнакомца, в драку влезать не спешил. Но приятель его — тот, что со шрамом, — оказался не робкого десятка и выхватил короткий меч с зазубренным лезвием. Стёртая до блеска рукоять говорила сама за себя: этот клинок побывал во многих передрягах и уносил жизни не единожды.

— Посторонись, мужик, — процедил он. — Девка эта — беглая холопка. У нас приказ доставить её к господарю. Не лезь, не то хуже будет.

— Слушайте сюда, — голос Зимы прозвучал глухо, но твёрдо, разносясь по всему двору. Сунув руку за пазуху, он достал сложенный вдвое берестяной лист. Тот самый, что выправил утром в гродской избе у тиунова писаря, оставив в заклад княжескую гривну. — Вот запись подтверждает, что жена моя, Мирослава, — вольного роду, не холопка и никогда ею не была. Скреплено тиуновой печатью при свидетелях. А то, что брат её, — он метнул короткий взгляд на съёжившегося рыжебородого парня, — тайком продал вольную девку торговцам людьми, не её вина. То татьба. И отвечать за неё — ему.

Он поднял грамоту выше, чтобы видели все. Ждан, испугано захлопав глазами, попятился.

— Кто грамотный — подойди, прочти. Кто нет — на слово поверь. А теперича… — Зима медленно перевёл взгляд на людей посадника. — Убирайтесь с моего двора.

— Не нужна нам твоя грамота, невесть откуда взявшаяся, — оправившись от недолгого замешательства, рыжебородый тоже потянулся к мечу. — У нас приказ — привезти холопку. Али ты против посадника вздумал идти, смерд? За укрывательство беглой знаешь что бывает? Посторонись, а то убьём и тебя, и девку со щенком.

Он не договорил. Зима сделал шаг вперёд. Что-то в его лице заставило обоих служилых резко отшатнуться. Это был не гнев, а что-то более мрачное. Дремавшее где-то в глубине его души и пробуждавшееся лишь в мгновения смертельной опасности.

Зрачки расширились, залив радужку чернотой. Дыхание сделалось ровным и глубоким, как у зверя перед прыжком…

По толпе прокатился испуганный шёпот. Некоторые заохали и попятились. Богдя со Жданом переглянулись и бросились к калитке. Молодая баба, стоявшая ближе всех, вскрикнула:

— Глядите! Глаза-то, глаза! Навья метка пробудилась!

Крик её подхватили. Люди загудели, заволновались. Только что глазевшие на чужую беду, они вдруг вспомнили, что имеют дело с тем, кого когда-то сторонилась вся околица. О ком шептались, что сама Навь отметила его в бою.

— Тятя… — прошептал Крох, испуганно вжимаясь в подол Мирославы.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она уже видела мужа таким — в ту страшную ночь, когда его накрыл приступ. Но, кажется, сейчас всё немного иначе. Та ярость была слепой, безумной. А эта… будто пропитана ледяным спокойствием человека, готового переступить невидимую черту.

— Зима, не надо, — тихо позвала она, протягивая руку. — Прошу тебя.

Он не услышал. Или услышал, но уже не мог остановиться.

Тот, что со шрамом, видя, что противник не реагирует на угрозы, первым кинулся в атаку. Его меч со свистом рассёк воздух. Но Зима с почти нечеловеческой скоростью ушёл в сторону. Клинок лишь чиркнул по рукаву, распоров плотную шерсть.

В следующее мгновение страшный удар кулаком обрушился на запястье нападавшего. Что-то хрустнуло. Меч выпал из разжавшихся пальцев и воткнулся в снег. Служилый взвыл, прижимая к груди сломанную руку.

Рыжебородый кинулся на Зиму со спины. Лезвие полоснуло по рёбрам, вспоров кафтан и рубаху. По светлой ткани расползлось алое пятно. Но Зима, казалось, этого даже не заметил. Развернувшись, он поймал руку противника, какой тот удерживал меч, — и рванул на себя.