Диана Ибрагимова – Зенит затмения (страница 8)
Кайоши наконец добежал до озера. Оно было все таким же огромным и мертвым. Ветер перекатывал темную воду. Скелеты деревьев, как толпа нищих старух, гляделись в отражение и плакали остатками листьев.
Провидец заметил вдалеке, на мостках для медитаций, чей-то силуэт. Это снова был маленький Кайоши. К нему, сняв деревянные башмаки, на цыпочках приближались трое детей.
Провидец помнил этот день. Тогда его, ничего не подозревавшего, столкнули в ледяную воду. Так и случилось. Маленький Кайоши упал в озеро и забарахтался в нем, опускаясь на дно под тяжестью плотных одежд. Он ухватился за край мостков, но не смог подтянуться, и никто не помог. Дети просто убежали, но вскоре с холма спустилась лавина слуг и бросилась к мальчику, гремя фонарями.
– Скорее в дом! – скомандовал Цу-Дхо. – Маэда, принеси горячей воды! Зовите всех докторов, живо!
– Интересно, я это предвидел? – задумчиво проговорил Кайоши. – Не помню… Может, я нарочно дал им себя столкнуть.
Он замер у воды и заглянул в свое отражение. Ветер колыхал тонкие многослойные ткани, и казалось, что вместо шелка трепещут лепестки фиолетовой розы, окаймленные золотым песком.
– Если я вижу все глазами прималя, то почему здесь только мое прошлое? – сказал Кайоши самому себе. – Почему это не сон о Сетерре? И как давно я сплю?
Он посмотрел на храм и увидел, как вереница огоньков поднимается по главной дороге.
– Что я делал, прежде чем уснул?
Озеро вдруг отодвинулось, уменьшилось во много раз, а деревья подступили ближе.
Из темноты сада появился Осита с фонарем, а вслед за ним вышел красивый молодой человек.
– Принц Нико, – понял Кайоши, и его тут же ударило еще одной догадкой. – Это не сон! Это мое подсознание. Я говорил с принцем Нико, а потом… Потом я уснул…
Озеро теперь выглядело иначе, но на нем опять появились мостки.
– Что ты хочешь сказать мне? – сказал провидец, обращаясь к подсознанию. – На что ты намекаешь?
Снова и снова маленького Кайоши толкали в воду.
– Вы этого не помните! – испуганно сказал Нико голосом Цу-Дхо. – Вы не помните. Вам было всего шесть лет. Вы гуляли по мосткам над озером, и вас кто-то столкнул в воду. Кто-то из детей позавидовал вам и столкнул в воду. В ледяную воду. Зимой. У вас была лихорадка, Кайоши. Вы заболели. Сильно заболели. Вы умирали у меня на руках. Мы обложили вас льдом, но жар уже не спадал. Мы приготовились к худшему и тогда… Вы вдруг проснулись и сели, а потом начали смеяться. Я коснулся вашего лба, и он был прохладный. Вы сказали, что Змей наконец-то вышел из клетки. Что теперь вы сын Черного Дракона. И что вы убьете Ли-Холя. Вы так и сказали, Кайоши! Вы заявили, что убьете нашего императора!
–
– Но у тебя больше власти над твоим телом, – сказал Нико. – Разве нет?
В лицо ударил запах воска и дыма. Кайоши почувствовал тепло на левой щеке, услышал треск пламени и чьи-то всхлипы. Он открыл глаза и увидел забившегося в угол Оситу, всего в соплях и слезах.
– Что случилось?
– Каёси-танада-а! – пискнул зареванный слуга и, приглядевшись, подался чуть вперед. – Вы уже не совсем сумасшедший, да? Черный Дракон ушел?
– Что здесь произошло, Осита?
– Вы разговаривали с кудрявым господином, а потом уснули! – выдавил слуга. – А-а потом проснулись среди ночи и как давай головой крутить и глазищами лупать! Луп-луп! Луп-луп! Как бешеная сова! А потом остроухов позвали и страшным таким голосом говорите: «Убе-е-ейте этого Нико! Убе-е-ейте его!» Он, бедный, еле ноги унес!
От этих слов сердце Кайоши словно превратилось в чугунный колокол, и мысли без конца ударяли в него, разнося гул по всему телу.
– Где сейчас господин Нико?!
– Откуда я знаю! – всхлипнул Осита и снова забился в угол. – Он в сад убежал. К-Каёси-танада, вы точно уже не сумасшедший? Можно, я пока уйду, а? Мне страшно.
– Позови кого-нибудь из остроухов, живо!
– Вы что, еще и слепой теперь? – возмутился мальчишка, сморкаясь в рукав. – Вон же один стоит возле двери, а второй за спиной у вас! Там еще двое снаружи.
И правда. Наемники вели себя так тихо, что Кайоши не сразу их заметил. Он не стал больше расспрашивать Оситу и отдал остроухам новый приказ: отыскать Нико и привести обратно в целости и сохранности. Наемников ничуть не смутило непостоянство господина. Двое тут же покинули комнату и побежали в сад, на ходу передавая слова Кайоши остальным.
– Там еще пришел какой-то страшный одноглазый мужик с кулем! – сообщил Осита немного погодя. – А у него в куле мальчик. Безногий! Они в другой комнате спят. Черный Дракон пока решил их не убивать. Просто усыпить велел. Каёси-танада, я от страха умру, если он опять вернется! Зачем вы его выпустили? Сегодня даже не чернодень!
Провидец не ответил. Он с трудом сохранял спокойствие в эти минуты. Происходящее выглядело так, словно легенда о Богах воплотилась в человеке и Змей решил уничтожить через Кайоши весь людской род. Не дать ему спастись в день затмения, убив Нико.
В воздухе со вчерашнего дня висит пыльный смог, и даже утренний дождь не избавил нас от этой неприятности. Мы сидим в тени дерева, ветви которого касаются моей макушки, и молчим. Карима лущит фасоль, а я слушаю, как семена ударяются о дно и стенки жестяного таза. Они кажутся почти живыми. Выпрыгивают из ложа и разлетаются в разные стороны, иногда мимо посудины, как неосторожные слова, которые стоило оставить при себе. Я предлагал помощь, но Карима обиделась на меня и велела вести записи.
Не понимаю, почему ее так расстраивает мое желание быть полезным. Пожалуй, это особенность всех безногих. Они с трепетом относятся к той работе, которую могут выполнять, и стараются делать ее сами. Наверное, своим предложением я как бы намекнул Кариме: «Ты ведь калека. Вдруг ты и это неспособна довести до ума». И вот почему я смотрю сейчас на фасолины под сосредоточенным взглядом Каримы и ругаю себя за слова, пролетевшие мимо сосуда молчания и упавшие в разговор. Я совсем не это имел в виду. Я лишь хотел позаботиться о ней.
А может, Карима сердится на другое. Вчера я опять поднял вопрос о том, что хочу остаться здесь, с ней, и она жестоко отказала мне. Я не понимаю, в чем дело, ведь я ей тоже нравлюсь. Карима говорит, что «не хочет вставать на пути моей задумки, ибо нельзя прерывать нечто столь грандиозное». Притом она не знает, чем так важна моя цель разгадать тайну затмений и к чему это приведет, и оттого ее слова кажутся обидной отговоркой, хотя я и не вижу в них неправды.
Я считаю, что достаточно побродил по свету и повзрослел, дабы скинуть с себя глупые мечты мальчишки о великих открытиях и грандиозных планах. Мне двадцать два года, я молод, полон сил. Я нашел девушку всей моей жизни и страну, в которой наше с ней счастье возможно. Так почему Карима гонит меня в новые странствия? Неужели она не верит в то, что я смогу позаботиться о семье? Что стоит ее предчувствие против моей любви? Конечно, талант Каримы сильнее моего, но мне кажется, это не он говорит ее устами, а Цель и боязнь стать мне обузой. Я никак не могу объяснить ей, какую радость обрету, став ее мужем.
Даже не будь у меня образования, я бы нашел способ выкупить ее долг порченой, чтобы она смогла уехать отсюда, стать моей женой и отныне работать на себя, а не на короля. Я бы усердно трудился на рудниках не покладая рук, до семи потов, до онемелых пальцев. Каменщик Хадим, следуя этой дорогой, недавно освободил себя, супругу и троих ребятишек. Больше его семья не гнет спины на королевских полях, а сам он не горбатится на добыче чужого золота. Теперь у Хадима будет своя небольшая ферма на окраине, он получит бумагу свободного человека, сможет платить налоги и продавать урожай, не боясь, что покупатели станут брезгливо показывать пальцами на его шрамы. Судмир очень развитое королевство, но Карима будто не видит этого. Она живет так, словно мы находимся в Соаху, где порченые попадают на рудники во младенчестве и там же умирают.
Карима чувствует себя рабыней своего тела, должно быть, поэтому она считает, что человеческие радости не для нее, и готова жить вот так, луща фасоль для чужих столов и день за днем плетя корзины. Она никогда не копила заработанные деньги, а все раздавала в другие семьи, чтобы те поскорее откупились. Порченые всегда отказывались, ибо так уж они устроены. Тогда Карима заставляла их голосом, и это самое страшное. Это означает, что она считает такую жизнь справедливой для себя, иначе не смогла бы пойти против совести. И она верит, будто наша любовь стоит меньше глупого путешествия во имя невозможной разгадки неизвестно чего.
– Недавно я видела сон, – говорит Карима, не глядя на меня.
Я весь цепенею от неожиданности и готов ловить каждое слово. Если она решила рассказать, значит, это что-нибудь важное. Обычно Карима подолгу обдумывает увиденное и делится со мной, только будучи уверенной.
Она заправляет под платок смольную курчавую прядь и чешет шею, тонкую, как у ребенка, искусанную мошкарьем, потную и липкую от висящей в воздухе пыли. Самую прекрасную шею на свете с двумя родинками. Я так увлекаюсь любованием, что едва не пропускаю начало монолога.
– Я видела то, какой Сетерра была раньше. Многомного лет назад, – начинает Карима напевно и величаво, как древняя сказительница. – Еще до того, как на ней появились люди. И тогда многое было иначе. Я смотрела с большой высоты, как будто была птицей, летящей над материками и океанами. И ты знаешь, раньше на Сетерре было гораздо больше пустынь и меньше рек. И на всем экваторе было жарко. Даже на Валааре! Раньше там росли тропические леса. И в Чаине было жарко, как сейчас в Соаху, а Руссива была наполовину иссохшей. Я все это видела и точно знала, что это правда. Сетерра сильно изменилась.