Диана Эванс – Обычные люди (страница 63)
Когда он пришел домой, Стефани сидела за обеденным столом, составляя ежегодный коллаж из семейных фотографий. Собирала все свои любимые снимки: праздники, прогулки в парке, школьные спектакли и другие моменты, которые ей хотелось вспомнить. Раскладывала все это на столе. Изучала яркие мгновения их жизни, выискивая должный порядок, симметрию любви. Потом медленно и осторожно отбирала снимки, с особым смыслом располагала их на картонной доске и приклеивала только тогда, когда каждая фотография была точно на своем месте и взаимодействовала с соседними, а вся доска в целом превращалась в вечный гимн их семьи. Когда все было готово, Стефани помещала коллаж в рамку и отыскивала для него место: один такой уже висел на кухне, в латунной рамке с завитушками, два – над лестницей, еще один – в коридоре и по одному в каждой спальне. Так их жизни оказывались зафиксированы в мгновениях порядка и баланса. Всякий хаос и недовольство удавалось свести к точке спокойствия и неподвижности. Это внушало надежду на будущий год, на то, что все так и будет продолжаться.
Она не подняла взгляд, когда Дэмиэн вошел в комнату. Закончив пьесу, он пытался как-то заново обрести Стефани – говорить с ней, иногда обнимать, присутствовать по-настоящему, снова участвовать в жизни детей. Но в ней еще оставалась некая холодность. В доме пахло теплой, недавно приготовленной едой: лазаньей, помидорами. Обычно Стефани делала коллаж в декабре, в дни между Рождеством и Новым годом.
– Рановато ты, – заметил Дэмиэн.
– Знаю. Просто захотелось.
В качестве центрального элемента была выбрана фотография детей, снятая весной в Стоунхендже.
– Не помню эту. – Дэмиэн подошел поближе, заглянул Стефани через плечо.
– Тебя там не было, – ответила она. – Мы в то утро поругались возле дома, помнишь? Так что я повезла их одна. Мы там, кстати, замечательно провели время.
Дэмиэн тоже уселся за стол, и она спросила про Майкла. Дэмиэн рассказал. Он больше не хотел ни о чем лгать. Он собирался рассказать обо всем, что ей следует знать, потому что она сильная и добрая. Она была вратами в мирную страну. Дэмиэн ощущал это, идя к дому, идя по дорожке к двери, открывая дверь. Она была – дом, то место, где ты останавливаешься, чтобы просто быть.
– Они расстались? Но почему?
Как ей объяснить? Тот снег в феврале, черное лавровое дерево, сигареты, а потом ночь в Андалусии, огромное разочарование, воздушный шар опускается, тонет, обращается в ничто.
– В машине их разрыва была одна деталь… И этой деталью… как мне кажется…
Стефани смотрела на него, и в ее глазах было что-то такое – смесь радости и беспокойства, всплеск гордости, чувства собственной правоты. Она не дала ему договорить:
– Они пытаются все уладить? Это необходимо, ради детей.
И она вспомнила о листовках семейных психотерапевтов, которые подобрала в январе вместе с листовками терапевтов по работе с утратой. Показывать их мужу Стефани не стала. Ей тогда не хотелось этого делать, эти листки казались бесполезными, нагоняли тоску, но все-таки на всякий случай она сохранила их. Стефани покосилась на комод, пытаясь припомнить, в каком ящике они лежат. Потом ее взгляд снова обратился к фотографиям на столе: теперь она смотрела на них по-новому.
– Вот зачем люди женятся, – произнесла она. – Когда вы женаты, уйти труднее. Вы повязаны друг с дружкой.
– Значит, так ты на это смотришь?
– А ты разве не так?
– Нет.
Дэмиэн взял один из снимков. На нем они были вдвоем, еще до свадьбы. Снято в Лондоне – в Камдене, близ канала.
– Ну и старье, – заметил он. – Смотри, как мы молодо выглядим.
– Ну, мне не удалось найти наши с тобой совместные фотографии поновее. В этом году таких, разумеется, нет. Если только у тебя в телефоне. В своем я не нашла.
– Это был трудный год.
– Думаешь?
Они стали составлять коллаж вместе, и был момент, когда Стефани подняла взгляд, посмотрела в сад и под столом положила руку себе на живот. Ей хотелось кое-что сказать. Правда, срок был еще ранний и вообще-то она собиралась повременить, но, возможно, сейчас как раз подходящее время. Она уже решила, что все будет в порядке – с ним ли, без него ли.
– Что такое? – спросил Дэмиэн, заметив, что она изучающе глядит на него.
Ее взгляд потеплел. Она улыбнулась, но снова опустила глаза. В другой раз. Скоро. Пусть эта жизнь немного подрастет – независимо от того, что там снаружи.
– А у тебя есть фотография с отцом? – спросила она.
Позже, когда она вставала из-за стола, зацепилась за ножку стула. Он подошел к ней, чтобы помочь, ощутил аромат ее ярких волос. В этот миг она казалась такой красивой.
15
По ту сторону реки
Через реку – на север. Реку, которая течет сквозь сердце города. Реку столетий, реку черных и белых историй. Путь с юга. Через реку, что разделяет разделенное. Переехать реку в красной «тойоте», навстречу шпилям Парламента, оставив позади огромный медленный Лондонский глаз, который едва движется, когда сидишь внутри его. Реку с тихими арками мостов, с трепетом воды под ними; деревьями на набережной за твоей спиной и птицами, воспаряющими ввысь.
Вперед – к Виктории, вдоль высокой стены Букингемского дворца, к реву Гайд-парк-Корнер, к дорогущему уголку Найтсбриджа, мимо, съехать с кругового перекрестка, по Парк-лейн, на север. Мелисса ехала проведать мать. Дети сидели сзади, Блейк слева, Риа справа. На пассажирском сиденье лежал пакет с фруктами (манго, яблоки, дыня) и охапка розовых роз (Элис любила розовое). Мелисса свернула на Норт-Кэрридж-драйв близ Мраморной арки, и они помчались мимо Гайд-парка, мимо дикой травы и воскресных бегунов, вдалеке виднелось озеро Серпентайн, а вокруг него – призраки летних роллеров, выводивших дуги вокруг столбиков. Теперь на лужайках и дорожках блестело холодное декабрьское солнце. Деревья избавились от надоевших им афропричесок, сбросили кудряшки, остались лишь корни, коричневые и нагие среди аскетичной зимы. Дальше путь лежал через забитый транспортом Бейсуотер, на северо-запад, к Килберну, где поджидала Элис в своей розовой квартире, в своей домашней шапочке и дашики, в кардигане и тапочках, и спросила: «Это ты?» – когда Мелисса позвонила в домофон, и спустилась вниз открыть дверь, стискивая в пальцах свою трость. Вот и она, морщинистая женщина в чужой стране, и в то же время в родном доме для своих детей, когда они больше всего в нем нуждаются.
Сюда-то и пришла Мелисса, когда все стекла осыпались и сфинкс лишился носа. Она явилась одна, с чемоданом, и прожила тут неделю. Вот куда ты приходишь, когда ты заблудился, когда чувствуешь, что никогда не найдешь нужное тебе место. Ты отправляешься в изначальное место, в изначальную страну, к этим тюлевым занавескам и особенной еде, к этой надежной и гостеприимно распахнутой двери. Ты ложишься. Ешь. Слушаешь Элис. И ты знаешь, что этот дом не рухнет. Этот дом надежен и крепок, он выстроен из кирпича, и волк не придет и не сдует его.
– Ты постриглась! – воскликнула Элис. – Зачем ты постриглась? Получилось слишком коротко!
– Ну, не так уж коротко, – возразила Мелисса, касаясь затылка.
Было правда коротко. Недавно она зашла в парикмахерскую и обкорнала свою афро. Теперь она приглаживала волосы гелем, что придавало ей мальчишеский вид в духе 1920-х: новая прическа, новая
– Очень мило выглядишь. – Элис улыбнулась, хотя терпеть не могла, когда остригают афро-кудри, особенно хорошие, в то время как другие бьются, чтобы так их завить. – А почему не закрасила седину?
– Она мне нравится.
Элис рассмеялась.
– Нельзя расхаживать с белыми волосами. Это выдает возраст. – Впрочем, она уже знала, что не убедит дочь. – Заходи, – пригласила она. – Осторожней на ступеньках с младенцем.
В тот далекий день Мелисса поднялась по этим ступенькам одна, в старой одежде, с более длинными волосами, небрежно завязанными в хвост. Она взошла в розовость, в обильно декорированную гостиную с подушечками, в забитую всякой всячиной тесную кухню, где всегда было тепло, словно в уютной, темной утробе, где плавал запах эгуси и играло «Радио 4», а ее мать грела для нее акараже[16] на гриле.
– Садись, омо[17], – произнесла тогда Элис, ставя перед дочерью акараже. – Ешь.
И Мелисса стала есть, потому что нельзя отвергать голос матери в такое время, да и во всякое другое – разве если он требует чего-нибудь неразумного или нелепого, например «не говори с мальчиками» или «не гуляй по вечерам», когда тебе уже тридцать восемь лет. Мелисса ела, они почти не разговаривали, но ее просто успокаивали шелест и шарканье Элис, двигавшейся по кухне, помешивающей рагу, разминающей эба, наливающей чай. И эта эба была хороша, даже сквозь слезы, которые прорывались время от времени, даже сквозь картинки той жуткой ночи, которые продолжали проходить у Мелиссы перед глазами: ее голые ноги на бетоне, возвращение в притихший дом, где ждет Майкл, с напряженным и решительным лицом. «Где Риа? Где же Риа? – Наверху, спит, оставь ее в покое».
– Нога у нее получше, – заметила теперь Элис, глядя, как Риа взбирается вверх по лестнице.