Диана Эванс – Обычные люди (страница 56)
Два часа он сидел и смотрел. Есть тосты расхотелось, все мысли о работе забылись. Всхлипывая, Дэмиэн смотрел, как говорят про Майкла, смотрел на танцующие ноги Майкла, и на него волной накатывали воспоминания – песни, которые звучали в темных комнатках его детства, в коридорах съемных квартирок. После книг музыка стала вторым образованием, которое дал ему отец. Они слушали вместе, а какое-то время даже танцевали – в дни Джойс. Они вместе наблюдали за этими постепенными тревожными переменами: как Джексон все дальше и дальше отступал от себя, пытаясь нарисовать себе новое лицо, вот только никак не мог избавиться от старого. Чем дольше Дэмиэн смотрел, тем больше ему казалось, что на него с экрана глядит Лоуренс. Он снова увидел, как Лоуренс идет по Рейлтон-роуд в своей измятой одежде, как он лежит на койке хосписа в свою последнюю ночь, с этим подавленным, разочарованным выражением глаз. Дэмиэн вспоминал это, и ему вдруг пришла в голову мысль – настолько сильная, ясная, полноценная, что, когда она обрушилась на него, он ощутил вспышку радости. Этой мыслью следовало заняться сейчас же, пока она не удрала. Дэмиэн совершенно точно знал, что ему надо сделать, с чего начать. Он встал. Он почти воспарил.
Первым делом он отправился к шкафу, где хранилась его старая рукопись, отыскал ее и выкинул в мусорный бак за дверью. Он не прочел ни строчки. Ему нельзя было видеть ничего постороннего – ни единого слова, ни клочка бумаги, который мог бы отвлечь от главного. Он должен был сделать лишь одну вещь – точнее, череду вещей. Он снова поднялся наверх, стянул с себя шорты и откопал старые бриджи, которые надевал, когда писал роман в своей каморке в Кеннингтоне. Бриджи оказались малы, особенно в районе живота, но по-прежнему были подходящей длины – чуть ниже колена. Затем Дэмиэн стянул с себя майку и зашвырнул ее в корзину для грязного белья: об этом он позаботится позже, как и о чистке зубов, как и о том, чтобы принять наконец душ. Взамен майки он надел красную футболку. Ступни оставил босыми. Никаких носков. Босиком он прошел в ванную за тазиком, который Стефани использовала по пятницам, когда делала себе педикюр. Наполнил тазик холодной водой. Чем холоднее, тем лучше.
Осторожно держа тазик обеими руками, Дэмиэн спустился вниз и пристроил его на полу в столовой, под письменным столом. Включил ноутбук, создал новый вордовский файл, а потом сел и опустил ноги в воду. То, что надо: голени голые, ступням прохладно. Наконец он устроился, приготовился, несколько мгновений просто смотрел на экран, а потом поднес руки к клавиатуре. Едва начав печатать, он вспомнил, что надо позвонить на работу и сказать, что он болен.
К телефону подошла Мёрси. На полу, вокруг ног Дэмиэна, расплывались влажные пятна.
– Что с тобой случилось? – спросила коллега, жуя зефир.
– Умер один человек.
Севернее, в затерянном городе, Майкл Джексон звучал отовсюду. Он был в горячем воздухе торговой улицы, в привычных песнях, рвущихся из окон машин. Проносилась
Почти сразу же после возвращения из Андалусии, едва только Риа исполнилось тринадцать, ее хромота вернулась. Все та же левая нога. Та же кривая походка. Левая лодыжка заныла, потом это ощущение переросло в боль, которая никогда не утихала полностью. И вот Риа ковыляла вверх по лестнице, по площадке, вниз по лестнице.
– Почему ты так ходишь? – спросила у нее Мелисса.
– Болит, – ответила она.
К тому же кисти рук у нее опять стали сухими и бледными. Казалось, они присыпаны белой пудрой. Ей приходилось по четыре-пять раз в день мазать их маслом ши.
Что до самого дома, то, пока их не было, тут что-то случилось. Он сильно сдал. Либо это произошло стремительно, за семь дней, либо происходило уже давно, но только теперь, по возвращении, бросилось в глаза. Узкий каменный фасад утратил белизну и стал грязно-сероватым. Ворота проржавели, разболтались на петлях. Подоконники под двустворчатыми окнами треснули, а внизу сквозь бетон морскими звездами пробились сорняки. Внутри коридор стал еще у́же, полы и дверные косяки еще больше покривились, и пыль снежной пеленой покрывала все доступные поверхности, оккупируя все, что можно. По углам она сбилась в огромные комья. Толще стала и белая пленка на Мелиссиных туфлях между двумя платяными шкафами в главной спальне, где накопился самый мощный слой отложений, – например, на изголовье кровати, на рейках, к которым крепились картины, на ночных столиках. На кухне, в стене над мусорным ведром появилась дыра, из нее при надавливании сыпались опилки – еще одна разновидность пыли, усеивавшая кафель цвета паприки. И самое странное: вдоль лестничного пролета, над декоративным поручнем, пролегла черная волнистая линия. Мелисса могла поклясться, что раньше ее тут не было.
– Это ты нарисовала? – спросила она у Риа.
– Нет. Может, это Блейк.
– Он бы не дотянулся.
Риа пожала плечами и ушла в свою комнату.
За время их отсутствия случилась еще одна вещь: исчезла миссис Джексон. Ее увезли в дом престарелых, сообщила соседка. Теперь Майклу уже не придется подбирать ее с улицы, возвращаясь домой с работы, после путешествия на 176-м, как обычно, в костюме, теперь одном из четырех. Костюм становился частью его силуэта. Он носил пиджак и брюки даже в такую жару. Борта пиджака слегка разлетались при ходьбе, изящные руки высовывались из манжет. Бежевых брюк уже не было. Они износились в офисных крысиных бегах, под панелями потолков, среди мертвых серенад копировального аппарата. Майкл выглядел худее – отчасти благодяря костюму, отчасти из-за того, что и вправду похудел, и в его походке убавилось пружинистости, когда по утрам он шел к «Коббс-Корнер», смазав руки дезинфицирующим гелем, что теперь проделывал все чаще. Он больше не заговаривал с Мелиссой о женитьбе. Он без конца прикидывал, как бы уйти – но, подобно Дэмиэну, не мог. Он продолжал надеяться, вдруг что-то его удержит, и дети так и делали, каждый день, но не Мелисса – хотя и дети держали его достаточно крепко. Вот что происходит с мужчиной, созданным для великой любви, а не для костюма, когда любви он не чувствует. Он замыкается в себе. Он чахнет. Сидя в автобусе, Майкл смотрел наружу со второго этажа, и видел вокруг меньше жизни, чувствовал себя куда менее стойким, куда менее сексуальным, куда менее щедрым. Он начинал утрачивать свой блеск. Тьма спускалась на его лицо, словно кто-то задергивал штору.
После Испании Мелисса стремилась изгнать из сознания все мысли о Дэмиэне. Ей было стыдно. Ее терзали параноидальные опасения, что кто-то мог услышать или увидеть их в бассейне – например, кто-нибудь из детей. После прощальной вечеринки она спала на диване в гостиной виллы, и гостиная жужжала и вращалась от выпитого, а на следующий день ей было тяжело смотреть людям в глаза, особенно Майклу. Она чувствовала, что должна рассказать ему о произошедшем, но знала: он не поймет, он примет все слишком всерьез. Так что теперь между ними возникла еще одна преграда, отчего жить на Парадайз-роу стало еще труднее: узость проходов, ночи бок о бок, ежедневные заботы. Как ни старалась Мелисса вести себя как обычно, ее разум захлестывали хаос и сумятица. Они были повсюду – в стенах, в мебели, в выключателях, в наклонных полах. Ты искривил землю у меня под ногами, мысленно говорила она Дэмиэну. Ты устроил полтергейст из всего, что стояло неподвижно.
Примерно через неделю после смерти Майкла Джексона у нее была деловая встреча в районе Ватерлоо – с Джин Флетчер, редактором
– Ну, как у тебя там? Твоя новая жизнь, твой замечательный младенец, твой чудесный мужчина. – Джин просмотрела меню. Заказала гору пельменей – с курицей, с говядиной. – Ужасно, – сообщила она, после того как грубоватый официант удалился. – Начинаю каждый день с такими благими намерениями, но к обеду уже не могу их вспомнить.
Утром Мелиссе понадобилось очень много времени, чтобы выбрать наряд. Она никак не могла выйти из спальни: все смотрелась в зеркало, меняла обувь – и в итоге выбрала слишком узкие и (как она теперь понимала) неподходящие туфли, свободное платье с цветочным узором (слишком хипповское) и шейный платок. Сейчас она уже недостаточно ориентировалась в мире моды, да и вообще в мире, и именно поэтому пришла сюда.