Диана Эванс – Обычные люди (страница 37)

– Скольких детей вы записываете? – спросила смотрительница «Маленьких шалунов», одетая в зеленую рубашку.

– Двух.

Девушка смерила Риа взглядом с головы до пят, явно отметив костыли, упирающиеся той в подмышки, и неуверенно протянула Мелиссе два браслета.

– Прошу на вход, – произнесла она, нажимая на кнопку, открывающую ограду. Та распахнулась, ярко-желтая и тоже снабженная сеткой. И погружение завершилось.

Машина, дующая на шары, сегодня не работала. Некоторые из детей использовали ее как трамплин для того, чтобы взобраться наверх и спрыгнуть вниз, но младенцев это не интересовало. День был учебный, и Риа оказалась тут единственным ребенком школьного возраста. Здесь не нашлось никого, с кем она могла бы завязать спонтанную, быстро проходящую дружбу. Она не сумела бы залезть по сетке или пробежать по туннелю, и ей оставалось лишь играть в одиночку среди мягкой обивки или стать средних размеров уткой. Плотный подземный воздух пронизывали теплые запахи пищевых добавок, кофе и недавно съеденных тостов с сыром, о чем также свидетельствовали корки, валяющиеся у ножек одного из стульев. Мелисса пробралась в относительно пустынный уголок, направляя коляску по кривой между стульями и столами, по-прежнему держа Блейка одной рукой. Риа последовала за ними – и села за стол, пока Мелисса снимала с Блейка башмачки. Поблизости сидели, беседуя, две женщины, а еще одна сидела в одиночестве с газетой.

– Мамочка, а можно мне чипсов? – спросила Риа.

– Мы же только пришли. Иди поиграй.

– Но я не могу.

– Можешь, можешь. Давай, снимай туфлю. Подожди, сначала крем. Я же тебе говорила, тебе надо все время мазать руки. Почему они у тебя постоянно такие сухие?

– Не знаю.

Намазав ей руки, Мелисса сняла с нее обычную туфлю, парой к которой служила гигантская войлочная сандалия, предназначенная для загипсованных ног. Мелисса поместила три предмета обуви в мешочки, а Блейка – в бассейн с шариками, попросив Риа поиграть с ним. Некоторое время Мелисса наблюдала за ней, такой очаровательной со своей хромотой, в своей синей юбке-солнце, из-под которой виднелась ее худенькая здоровая нога. Они с Блейком принялись, хохоча, кидаться друг в друга шариками, а Мелисса нерешительно вернулась в свой угол и вынула из сумки ноутбук. Трудно было сосредоточиться, одновременно приглядывая за детьми, но Мелиссе все-таки удалось написать одно предложение. Впрочем, вскоре к ней приблизились чьи-то угги, бледно-голубое пальто и большая коляска на четырех колесах.

– Привет, Мелисса! – воскликнул чей-то голос.

Это была Донна, знакомая из царства матерей; Мелисса также часто натыкалась на нее на местных игровых площадках, в проходах между стеллажами «Японии». Донна уже порывалась сесть, но Мелисса не улыбалась по-настоящему, а ее пальцы зависли над клавиатурой.

– О, прости! – Донна замерла вместе со своим транспортным средством. – Я тебе мешаю?

– Нет-нет… ничего страшного, садись…

У Донны были очки в голубой оправе в цвет пальто. Глаза за линзами, казалось, всегда таращились равнодушно – в то время как Донна болтала о кулинарии, о предпочитаемых муссах, хороших кексах, о разнице качества между, скажем, низкокалорийным черничным маффином из «Маркс энд Спенсер» и низкокалорийным черничным маффином из «Сейнсбери». «Маркс энд Спенсер» никому не переплюнуть.

– Мне больше нравится соленое, – заметила Мелисса. – Всегда предпочту пакет чипсов, а не пончик.

Чем больше они говорили, тем дальше отступал мир, они тонули, и пол темницы опускался все глубже и глубже. Воздух вокруг них прорезали голоса шалунов, под уродливыми неоновыми огнями, под землей, и среди этих воплей вдруг раздался резкий, отчетливо различимый крик Блейка. Он ничком лежал на мягком покрытии бассейна и плакал. Риа хромала обратно к столу на одном костыле.

– Мам, Блейк застрял в шариках.

– Где твой второй костыль?

– Не знаю.

– Что значит – не знаешь?

– Не знаю.

– Хорошо, где ты его оставила?

– Не знаю.

Мелисса извлекла Блейка из бассейна и отправилась искать второй костыль, который обнаружился под одним из столов. Блейк больше не желал играть в бассейне. Он хотел забираться в туннели, залезать на сетчатые высоты, как дети побольше, но осуществить это он мог лишь с помощью и в сопровождении матери, которой придется ради этого разуться. В своем порыве он устремился к одной из обитых мягким приступок, ведущих на первый уровень.

– Блейк, иди сюда, – позвала Мелисса. – Блейк, туда нельзя залезать.

Он добрался до приступки, вытянулся во весь рост и стоя попытался забраться на нее. Заплакал, когда это ему не удалось, и стал искать взглядом маму – которая уже опустилась на четвереньки. Донна таращилась на нее. Мелисса пролезла в туннель, высунув наружу еще обутые ноги и пытаясь отвлечь Блейка от приступки:

– Детка, ты слишком маленький. Иди сюда, вылезай.

Но тут он заревел, на полную громкость, так широко разинув рот, что стала видна гортань. В материнской войне между «надо» и «неохота» однажды наступает момент капитуляции. Приходится отказаться от себя – возможно, совсем ненадолго, хотя эти многочисленные «совсем ненадолго» могут постепенно становиться все более долгими, слипаясь, как живые клетки, и формируя какого-то иного человека, так что в итоге становишься не вполне собой. Вот ее сын, ее маленький плачущий ползающий сын всего лишь хотел подняться повыше, и как ему в этом отказать, если она уже отказала своей изувеченной дочери в эксперименте с набором Hello Kitty? Когда пытаешься отстаивать себя в ситуации, требующей самоотверженности, это беда. Оставалось только одно.

– Ладно, Блейк, – сказала она. – Ладно.

Она выбралась из туннеля и села на мягкую ярко-красную поверхность. Они полезут вместе. Они поднимутся. Мелисса развязала грязные шнурки, стянула кроссовки и положила их в мешочек рядом с прочей обувью.

После обеда на Парадайз-роу снова явился мышелов – к ним в дом, который теперь все больше и больше напоминал некое живое, угрожающее существо, с белым каменным лицом, с глазами-окнами, глядящими наружу, удерживающими внутри. В воздухе кружилась пыль. Кривоватые полы становились все кривоватее. Узкий коридор все сильнее сужался. За обедом Риа отказалась есть рыбные палочки.

– Только не нарезай их, – распорядилась она, поэтому Мелисса их нарезала назло. – Мам, если ты еще раз так сделаешь, я очень рассержусь, ясно? – И она оставила их на тарелке, тоже назло.

Мелисса немного подумала, как ей поступить с этим бунтом. Нужно ли силком запихнуть еду ей в глотку? Или, может быть, наказать ее? Из-за какой-то рыбной палочки?

– Материнство – это стирание собственного «я», – произнесла она.

– Чего?

– Не «чего?», а «извини?».

– Извини, чего?

– Материнство – это…

Тут-то и раздался этот сухой британский стук в дверь. Мелисса узнала его. «Рентокил». Та же теплая куртка, та же шапка, те же гитлеровские усики.

– Итак, – произнес мужчина, широкими шагами проходя на кухню со своим планшетом, к которому крепились бумаги. Это был его третий и последний визит. Риа сидела за столом со своими шелушащимися руками и во все глаза смотрела на него. – Наблюдали еще кого-нибудь? Есть надкусы приманок? Помет?

– Надкусы приманок? – переспросила Риа. – Что это такое – надкусы приманок?

Блейк так изогнулся в своем стульчике, что казалось, тот вот-вот опрокинется, так что Мелисса взяла сына на руки. Он запихнул немного картофельного пюре ей в ухо, счел это уморительно смешным и попытался проделать это снова. Мелисса тем временем докладывала о развитии ситуации на мышином фронте: нет, больше никого не наблюдали, никакого помета не видели.

– Правда, я не проверяла приманку.

– А-а, – громко сказал мужчина, наклоняясь к полу. – Вот эту пробовали есть, посмотрите-ка.

В голубом яде виднелись зловещие следы зубов; значит, что-то умирало прямо здесь, в глубине этих стен, а может, уже умерло. Труп мог быть где угодно.

– Вы знаете когда? Я имею в виду, когда ее ели. Сколько времени проходит, прежде чем они умирают?

– О, кто знает, кто знает, – промолвил человек из «Рентокила», явно довольный возможностью, которую открывал перед ним этот вопрос. – Зависит от размеров и от телосложения нашего маленького приятеля. И сумел ли он выбраться наружу до того, как яд начал действовать. Смерть в помещении происходит определенно медленнее. Холод все ускоряет, знаете ли… Но я бы сказал, – он потер подбородок, – судя по размеру надкусов, это сравнительно небольшая мышь. Чем они мельче, тем быстрее они гибнут и тем меньше вероятность, что они выберутся наружу. Они не хотят наружу, вот в чем штука, особенно когда их жизнь подходит к концу. Им хочется оставаться здесь, в теплых покоях.

Мелисса рассмеялась. В теплых покоях! Столько информации, столько деталей. Но человек из «Рентокила» не считал это смешным. Он недоуменно поглядел на нее, и его глаза поблескивали от сочувствия к душе погибшей, той, что совершила надкус. И внезапно Мелисса подумала о Бриджит. Бриджит хотела покинуть этот дом. Вот почему она лгала насчет мышей, вот почему старалась не выпускать Лили из ее комнаты. Дом был отравлен. С ним действительно было что-то неладно. Бриджит хотела поскорее отсюда убраться, и боялась, вдруг ей что-то помешает.

– Вы хотели еще что-нибудь сказать? – спросила Мелисса у человека из «Рентокила». – Я сейчас немного занята, так что…