Диана Эванс – Обычные люди (страница 16)
Ладони у нее были маленькие, как и ступни. Она носила серебряные кольца с нефритом и янтарем. Она была как куколка – почти бесполая. Профиль у нее был мечтательный. Он часто ее рассматривал. Она любила приключения. Ей хотелось поехать в Аргентину. Она слышала, что на самом севере Аргентины есть горный хребет красного цвета, особенно живописный на закате. Ей хотелось поехать в Севилью и на юго-восточный берег Корфу. Ей хотелось поехать в Мексику и посетить дом Фриды Кало, подняться в перуанские Анды, жить где-нибудь вдали от Англии, существовать не там, где началась ее жизнь; ей хотелось проглотить весь мир. Она ни в чем не походила на Джиллиан – сосредоточенная на себе, самоуверенная, дерзкая. Она говорила, что ее никто никогда не сможет ограничить, что она никогда не будет находиться там, где почувствует себя стесненной. Майкла переполняли вопросы – куда больше, чем с какой-либо из прежних женщин, и ей это нравилось, нравилось, как внимательно он слушает ее. Он хотел знать все уголки и коридорчики ее сознания. Разворачиванию ее оберток не было конца. Чем больше он открывал, тем больше оставалось неизведанным. Она относилась к будущему мистически: казалось, она верит, что направляется не туда, куда стремятся все остальные, что ее жизнь сложится совершенно по-другому, что в каждое мгновение она словно бы сберегает себя, тайно обогащает себя, как Майкл Джексон в его стеклянном гробу, – держась поодаль от людей, чтобы не отвлекаться. Эти отстраненные глаза, всегда такие загадочные. «О чем ты думаешь? – спросил он у нее вечером на пляже. – Вот прямо сейчас, в эту минуту?» Он пытался поймать ее стоп-кадром. Но она ускользала. Она говорила «Я всматриваюсь в свои мысли» вместо того, чтобы сказать «Я думаю». Она выражалась с буквалистской цветистостью. Позже она будет посвящать ему стихи. Из Рима она писала: «Мой рот тоскует по твоему лону-подбородку» (имея в виду его эспаньолку).
За знакомством в Монтего-Бей последовали три месяца телефонных разговоров, во время которых они обсуждали свое прошлое и будущее, два дома Эдгара По, драматизм в песнях Мэри Джей Блайдж, глубину Кассандры Уилсон, партию «Национальный фронт», полицейских, Маргарет Тэтчер и ее политику, вулканы, родные страны их матерей и их собственные поездки в эти страны, размывание границ между ритм-энд-блюзом и поп-музыкой. Майклу часто удавалось ее рассмешить. Точно, раньше она очень много смеялась. Смеялась так, что из ее гортани раздавались какие-то клейкие звуки; ей было очень неловко (говорила она), потому что она тогда работала в маленьком офисе и всем было ее слышно. Во время этих разговоров все прочее исчезало, Майкл с Мелиссой были полностью поглощены голосами друг друга, медленно плавились во взаимном огне, но ему потребовалось три месяца, чтобы лечь с ней в постель. Она снимала в модном Кенсал-Райз комнату с раковиной в углу и позволяла ему переночевать после вечеринки или свидания, но он всегда спал на полу. В первый раз они поцеловались лишь после того, как он попросил у нее разрешения, он не мог найти другого способа, он стал робким – оттого, что она ему так нравилась, и от этого чувства, что она разобьет ему сердце. Они стояли возле раковины, поужинав спагетти с веганским фаршем (еще она ела тыквенные семечки, мюсли и другой птичий корм). Она была в розово-голубой дашики с очень откровенными прорезями рукавов, и он весь вечер пялился и старался не пялиться на ее смуглоту, на ее невысокие сладостные холмики, а теперь вечер кончился, и ему пора было уходить, потому что к ней должна была прийти ее подруга Хейзел, а он так и не поцеловал ее. Так что он честно сказал об этом и попросил разрешения, как мальчик, и она ответила «да», как девочка. Он наклонился к ней. Их губы сошлись, и мягкость, теплота стала нежданным вихрем, взрывом; этот поцелуй не требовал усилий, он существовал сам по себе, полностью сформированный, экстатичный по своей природе и при этом беспечный, он обладал собственной психологией и характером, он мог бы носить имя Франклин, или Дездемона, или Анджелина; и Майкл так увлекся, что подхватил ее, донес до кровати и усадил над собой, где ей и полагалось быть, и запустил руки ей под платье, и наконец прикоснулся, – и тут их прервал стук в дверь: явилась Хейзел. Сама эта помеха, оборвавшая момент, сделала его еще значительнее.
А потом долгими марихуанными ночами она впускала его в себя. Она была стеснительной. Она была небрежно-невинной. Даже когда все случилось, она, переодеваясь, пряталась за дверцей шкафа, но при этом беспечно расхаживала без лифчика в своих струящихся африканских платьях, посвящая его в тайны своих маленьких грудей, плавного изгиба спины. К тому времени, когда она переехала в ту самую квартиру на восьмом этаже, у них сложились более или менее прочные отношения, и вскоре он поселился там же, хотя она по-прежнему обращалась с ним так, словно он – какая-то необязательная вещица, которую она когда-нибудь может забыть в поезде. Однажды он спросил у нее – когда уже был влюблен так сильно, что это казалось нездоровым: «Что у нас с тобой? Кто мы друг другу?» Он чувствовал себя так, словно тонет. Она ответила своим заразительно-благоразумным, ничего не обещающим тоном: «Разве обязательно это как-то называть?» Она всегда держалась на некотором отдалении, чуть скрытно. Не то чтобы она была бесстрастной: во всяком случае, тогда. Они постоянно занимались любовью – импульсивно и восторженно. Они кричали. Из-за этого сосед снизу стучал по трубе центрального отопления. Они вставали с постели в середине дня, когда с балкона лучился свет, и отправлялись на кухню делать тосты, а на кухне просто сидели и смотрели на седьмое небо за ограждением, и говорили, говорили не умолкая, а потом все начиналось снова – с затяжного прикосновения к талии, со сравнения их таких разных ладоней, с пересечения взглядов, с чего-нибудь, что смешило ее, и они возвращались в спальню или в гостиную, где из окон открывался вид на город до самой Темзы, а потом ночь сепиевыми тонами ложилась на их тела. Каждый воскресный вечер она пропаривала лицо над масляной ванночкой. Особенно четко ему запомнился один такой вечер: он голышом стоял в дверях, глядя, как она покачивается под своим банным полотенцем в такт Трейси Чепмен, или Элу Грину, или еще какому-нибудь паровому голосу, в синей атласной комбинации, и в конце концов она подняла голову, увидела его и улыбнулась ему своей роскошной улыбкой, внушавшей ему такое счастье, такую наполненность жизнью, словно Мелисса вливала в него чистый солнечный свет. Их многоэтажка стала небесным дворцом. По ночам она сияла огнями, как малая Эйфелева башня. Мелисса говорила, что с ним она может «просто быть», что ей не нужно притворяться, что-то изображать; и он чувствовал то же самое, поскольку их объединяло глубокое беспокойство по поводу окружающего мира – отчасти из-за его повседневной жестокости, отчасти из-за их общей отъединенности от него, свойственной детям иммигрантов: как бы они ни старались стать тут своими, их все-таки не принимали полностью, никогда не видели по-настоящему. «Я нашла тебя, – говорила она ему. – Мой милый смуглый человек, как я рада, что нашла тебя». Они согревали друг друга. Они горели друг для друга. Они «просто были» и в те времена не раз заговаривали о свадьбе, он просил ее когда-нибудь стать его царицей, а она отвечала: конечно, стану, ведь это же ты, – словно это не имело вообще никакого значения, словно она разговаривала во сне; это казалось неизбежным, словно станция, до которой они доедут на поезде. В своем дворце на восьмом этаже они прошли через «
Даже после одиннадцати совместных лет Мелисса исполнила для него