Диана Чайковская – Горицвет (страница 2)
В самом деле – не отсиживаться же в храмовых чертогах, пока иные погибают от демонических чар! Да-а, правильно поступил первосвященник. Может, всё-таки сразу разглядел в Андруше страстное сердце и острый ум? Может, давно присматривался и собирался поручить это непростое дело первому из последних?
Поправив отросшие пряди, Андруш натянул поводья и остановил коня, надеясь отыскать ночлег под Житним Градом. В деревне как раз стояла захудалая церквушка – можно справить службу и обратиться к людям со всей искренностью. Уж что-что, а это он умеет. А там, глядишь, вспыхнет искра – и понесут они пресветлую веру в свои дома.
Да, пора бы уже нести Слово дикарям. Даже если на тебя глядят как на нечистого духа.
Глядел Воислав, как гремела гридница[1]. Шелестели подолы, звенели каменья, лился хмельной мёд, обмачивая бороды. Славили отца – князя Яро Смолеродного по прозвищу Соколиное Око – и старшего брата, Лихобора. Радовались все, от матери – княгини Милевы – до верной отцовой дружины. Все, кроме Воислава.
Лихобор сидел от отца по правую руку, в почёте и славе. Ещё бы – умаслил его, преподнёс Приморье, что продержалось в осаде целое лето, но к зиме пало. Сытно и славно ему жилось нынче, и оттого по жилам Воислава растекалась желчь.
Вспоминал он, как распахнулись городские ворота и въехал Лихобор в Житний Град. Как потрясал он в воздухе отсечённой головой приморского всадника. Возрадовалась столица! Кричали дети, смеялись девки, с уважением глядели мужики, провожая конницу по улицам. Велико было отцово счастье! Закатил он пир и наказал доставать лучшее варево из бочонков, чтобы пили три дня и три ночи, не зная горестей.
Теперь Лихобор, довольно щурясь, рассказывал, как лез на стену и рубил вражьи головы одну за другой.
– А они, собаки, бежали со всех сторон, а я их – р-раз! – Он поправил тёмную косицу и отхлебнул мёда. – Веришь ли – никого наверху не осталось, всех изрубил!
Чем больше Воислав смотрел, как пируют гриди, как полнятся хохотом светлицы, тем горше становилось на сердце. Он уже знал: завтра мать спросит, мол, чего же ты, сынок, сидишь в тереме, пока твой брат кровью платит за новые земли. Завтра Лихобор так возгордится, что перестанет принимать его как равного и потребует от отца две трети земель в наследство, а то и больше.
– Эх, жалко, у этих приморских нет невольниц. – Лихобор хищно облизнулся. – Ну да ничего, следующим разом пойдём на степняков, а у них этого добра навалом!
– Неужто ты тоскуешь по невольничьим торгам? – Отец захохотал так, что стены гридницы зазвенели. – Тогда не в степь надо, а сразу в Великую империю. Вот где злато, шелка и девки!
Лихобор скис. Все знали: не по зубам княжествам пустынные земли. Там не пройдут кони, да и имперцы не брезгуют ворожбой. Каждый тамошний воин помножится на десятерых – и борись ты с ними хоть до рассвета, а всё равно не победишь.
– В империю не могу, – нехотя признался он. Пальцы прошлись по золочёному кубку, постучали и подхватили. До дна собрался пить! – Но если… Нет,
– Коли так, то будешь наследником, – улыбнулся отец.
Эти слова были для Воислава что жгучий удар кнутом. Торги людьми, пленники, кровь – сколько ужаса, сколько чужой боли! А Лихобору – потеха. Смеётся он, не зная, каково это – ехать в клетке, как скотина. Оттого Воислав не жаловал походы. Княжество и так цветёт, зачем брать ещё? Да только отцу подавай новые земли да скарбы. А что будет, когда они оба станут во главе? Застонут от крови колосья, обагрятся ею дома.
Воислав перебирал мрачные думы, не зная, как смягчить отца и брата. Опьянённые победами и хмелем, они вряд ли отступятся. Скажут: трусишь ты, боишься собственную голову сложить. Да если бы дело было только в его голове!
– Что это ты, княжич, невесел, а? – хмыкнул Тихомир, верный княжеский воевода, в чьих кудрях давно уже мелькала проседь. – Сгорбился вороном, очами стреляешься, будто задумал нехорошее.
– Как бы не случилось чего с нашей землёй, – буркнул Воислав. – Много крови нынче льётся, слишком много.
– Лихобору она – что хмель, – хохотнул он и тут же прищурился, хитро так, будто сам хотел предложить чего-то. – Но ведь всегда можно обойтись малым, а?
– Прямее, – Воислав зыркнул на воеводу. Он не умел читать по губам и понимать с полуслова.
– О степях наше Соколиное Око давно мечтает, желает пройти огнём и мечом, а после дань наложить. Претят они ему больно, – зашептал воевода. – Что ему то Приморье? Пойди да принеси ему ханство на блюдце, а в довесок – и голову хана! Ты, я знаю, не прольёшь много крови, надумаешь хитрость какую с волками своими или ещё чего – и будешь равен с братом.
Воислав застыл. Его разрывало между ужасом и завистью. С одной стороны, слава Лихобора не давала покоя, как и доля княжества, а с другой – ему придётся убивать и калечить, и не столько по необходимости, сколько так, честолюбия ради, чтобы отец потом улыбнулся в лицо. Этого ли он хочет? А что станется, если волки-братья не поддержат? Придётся самому…
– Впрочем, я так, к слову, – махнул рукой воевода. – Пей, веселись, день нынче хороший,
«А ты представь, что будет, когда такая буйная голова займёт отцово место?» – вкрадчивый голосок пробрался в самое сердце и кольнул. Славный вышел удар – Воислав аж скривился. Невольничьи рынки! И завоевания! Стоны, враги со всех сторон, обременённые данью земли, хохочущие над чужими слезами гриди…
Нет, не бывать тому! Силён Лихобор, да только нет у него волчьей дружины, Велесового слова и острых когтей. Любит он пить кровь из вражьих кубков, да не знает, каково внюхиваться в запахи трав и рыскать по лесам-полям, учась у навей слушать больше чем надобно.
Не дал князь младшему много гридей в услужение, зато каждый из них – что Велесов внук, что волхв с мечом наперевес. Они-то и отправятся в поход, а после пировать уже будут в честь Воислава и его людоволков.
И меньше, меньше крови впитает смольная мать сыра земля – вот что самое главное.
Кровь на колосьях
О долгих проповедях пришлось позабыть. Голодный и уставший люд не желал слушать иноземных речей. Чумазые дети дразнили Андруша, хватали за сапоги, кривлялись, словно бесёныши. Он лишь тяжело вздыхал и вяло вскидывал руку, чтобы благословить их. Стоило очертить пальцами линию, как мальчишки разбегались.
Вдобавок Андруша настигла проклятая лихорадка. Пришлось задержаться. Заодно и припомнил их язык, дикий, варварский, что ни слово – то ругань. Не зря и знать-то его не желал, пока настоятель не объяснил: мол, надо так. Горько поползли дни. Он осматривался, косился на охапки трав, вслушивался в заговоры и скрипел зубами, шепча молитву. К хозяевам приходилось обращаться ласково, смиренно, но те не уступали.
– Что ж ты за гость такой! – всплеснула руками хозяйка. – Как же я полынь сыму, если она от зверья защищает!
Андруш застонал и прикрыл глаза. Силы утекали.
– Да ты лежи, лежи, – она тут же смягчилась. – Огневиха[2] тебя куснула, вот и слетает всякое с языка.
Невыносимо! Он перевернулся на другой бок – к стене, чтобы не видеть, как люди, впустившие его, перезакладывают душу демонам в который раз. Больше всего на свете Андрушу хотелось спасти их, отвадить зло и показать истинные обличья тех, кому поклоняются в Смоленородном княжестве. Но как, если даже самые добрые люди не желают слышать? Пробиваться с щитом и мечом? Да кто ж тогда уверует!
Все надежды Андруша вертелись вокруг Житнего Града. Там ведь народ что-то слышал о настоящем Боге, не зря же святые отцы пытались селиться в столице. Возможно, ему удастся достичь большего – а там и пойдёт слава по земле, даст добро князь. Засверкают луковые купола на солнце, зазвенят колокола!..
Но сперва – справиться бы со слабеющим телом. Благо дух Андруша закалён: ни один заговор не пробьётся к сердцу, ни одно бесовское отродье не подберётся. Он чувствовал Христову любовь и веру, что придавала сил бороться. Хоть с лихорадкой, Иродовой дочкой, хоть с невежеством этих обвешанных травами грешников, чтоб их!
Андруш одёрнул себя с шипением. Нет, нельзя так думать! Каждый человек, даже самый погрязший в пороках, имеет право на искупление. Ни от кого не отворачивался Христос, так и он не должен воротить носа и уж тем более обзывать кого-то, особенно тех, кто его приютил.
«Найдётся ли плеть в тамошней церквушке?» – призадумался Андруш.
Он заслужил десять ударов, если не больше. С лихорадкой много не получится, а жаль.
С трудом поднявшись, Андруш побрёл через сени во двор.
– Куда ты ещё? – буркнула хозяйка позади. – Тебе ведь лежать надобно!
Увы, она не понимала! Дом Господень исцелял куда сильнее – истинной светлой силой, что текла в тело через удары плети, через шрамы, боль и страдания. Она укрепляла дух и прогоняла любую хворь – или забирала с собой в рай.
– Андруш, Андруш, скомороший сын! – кричали дети, бегая перед ним. – А правду говорят, что у тебя заместо головы репа, а?
Они засмеялись. Вот уж и впрямь – бесёныши. Андруш чувствовал: не люди на него смотрят, а озорные духи. Дразнят, сыплют злыми словами, пытаясь пошатнуть веру хоть на миг. Он лишь сжал губы, чтобы не выругаться лишний раз.