Дейзи Вуд – Забытый книжный в Париже (страница 13)

– Ты права. Но это не повод, чтобы отказываться от встречи с близкой подругой, с которой ты давно не виделась, тем более что она приглашает нас на ужин.

– Она угощает? – Матильда удивленно вскинула брови. – И как она выглядит?

– Шикарно, – ответил Жак, помедлив несколько секунд. – Когда заходила в магазин, была в меховой шапке, руки прятала в муфту.

– Хм-м, – протянула Матильда. – Интересно, что за игру она ведет?

К субботе соблазн вырваться на вечер из дома стал непреодолим. Мадам Эс-Джей старалась не путаться у них под ногами, но, что ни говори, проживание еще одного человека в их тесной квартире удобства не прибавляло, а от постоянного перестука ее вязальных спиц им хотелось лезть на стенку.

– Ты прав, – сказала Матильда Жаку, подкрашивая губы помадой. – Вечерний выход в свет нам не повредит. – Волосы она собрала в высокий пучок, надела шелковое платье, которое местный портной скопировал с наряда, созданного Скиапарелли[24]. – Как я выгляжу?

– Восхитительно! – Жак потянул жену на постель. – Давай лучше останемся дома.

– И пропустим триумф Эстель? – рассмеялась Матильда.

Но, войдя в мюзик-холл, Жак пожалел, что они под каким-нибудь предлогом не отказались от посещения шоу. Зал представлял собой серо-зеленое море: ряд за рядом сидели немецкие солдаты в военной форме. Они свистели и улюлюкали, заглушая пианиста.

Матильда со смятением и страхом в лице посмотрела на мужа.

– Нам нельзя здесь оставаться.

– Представление вот-вот начнется. – Жак взял жену за руку. – Пойдем. Будем смотреть и улыбаться.

К счастью, им достались два крайних места в ряду. Матильда заняла кресло у прохода, Жак своим телом заслонял ее от ближайших соседей. Преисполненная отвращения, она сидела как неживая. Заиграл оркестр, и красный занавес начал раздвигаться, открывая взорам длинный ряд танцовщиц. Публика радостно затопала ногами, и Жак стиснул руку жены. Нужно потерпеть всего два часа…

После представления они пробрались в уборную Эстель, которую она делила с другими танцовщицами. В открытую дверь они увидели полуголых девушек. Сидя среди сброшенных костюмов и бутылок шампанского, они болтали, курили и пили из дешевых стаканчиков. В коридор хлынул порыв теплого воздуха, пропитанного ароматом цветов и пудры.

– Я подожду здесь, – сказал Жак Матильде, когда Эстель, заметив друзей со своего места перед длинным рядом зеркал, обернулась и помахала им.

Десять минут спустя женщины вышли к нему. Эстель, теперь уже без сценического макияжа, в одной руке держала букет роз, а другой обнимала за талию Матильду.

– Ну как, понравилось?

Эстель отдала Матильде свой букет, взяла под руку Жака и через служебный вход вывела их на улицу.

– Очень, – ответил Жак. – Чудесный спектакль. И ты была неподражаема.

Эстель танцевала в составе кордебалета, но у нее был и сольный выход. Выступала она в длинном платье из павлиньих перьев и во время танца мастерски играла юбкой, демонстрируя красоту своих стройных ног. Несколько пушинок от перьев все еще виднелись в ее рыжих волосах. Публике Эстель была известна под сценическим псевдонимом La Renarde – Лиса.

– Матти? – обратилась Эстель к Матильде.

– Чудесное представление, – осторожно произнесла та.

Эстель остановилась, высвободила руку.

– В чем дело? Тебе не понравилось шоу?

– Шоу великолепное, – отвечала Матильда. – Чего не скажешь о публике. Как ты можешь каждый вечер танцевать перед этим сборищем?

– Да брось ты, – рассмеялась Эстель. – Это обычные мужчины, такие же, как и все остальные, только в немецкой форме.

– Ничего подобного, – возразила Матильда. – Они мнят себя героями-завоевателями, упиваются своей властью. Ты для них – никто, ничтожество. Для них все француженки – шлюхи.

– Откуда ты знаешь? – спросила Эстель. – Ты хоть раз с каким-нибудь немцем разговаривала? Лично мне все равно, что они думают. Главное, я зарабатываю хорошие деньги, ну а они хорошо проводят время. Если им нравится тратить свое жалование на шампанское и цветы, кто я такая, чтобы плакаться?

– Кстати, о цветах. – Матильда вернула подруге розы и подобрала с тротуара выпавшую из букета визитную карточку. – Кто такой Отто?

– Да так, никто, – отмахнулась Эстель, но при этом покраснела.

– Так, девочки, – вмешался Жак, соединяя вместе их руки, – давайте сменим тему. Нам не так часто случается выбраться куда-нибудь вместе, поэтому давайте наслаждаться приятным вечером.

– Прости. – Матильда крепко обняла подругу. – Просто немного перенапряглась, когда сидела среди бошей. Больше ни слова об этом.

– Так-то лучше. – Эстель чмокнула ее в щеку. – Идемте. Я нашла чу́дное бистро на Рю-Блё, и там нас уже ждет ледяное шампанское. Mange, bois et sois heureux![25]

И следующие несколько часов им удавалось есть, пить и быть счастливыми. Ресторан находился в укромном местечке, и немцев, к счастью, там не было. За ужином они говорили главным образом о прошлом: вспоминали, как Эстель и Матильда познакомились на одной вечеринке, проболтали всю ночь, а на рассвете, продолжая беседовать, побрели домой вдоль реки; вспоминали, как однажды в кафе «Де Маго» они встретили Пикассо и тот на салфетке набросал портрет Эстель; вспоминали неудачные романы Эстель с неподходящими кавалерами. Они с наслаждением лакомились паштетом, сдобренным тимьяном, и тушеной говядиной, которая вполне могла быть и кониной, но все равно была вкусной, зеленой фасолью с миндалем. Жак хотел, чтобы этот вечер длился вечно, но в конце концов официанты стали поднимать стулья на столы, и им пришлось поторопиться, чтобы добраться домой до наступления комендантского часа.

– Спасибо, что пришли.

Остановившись у входа в бистро, Эстель взяла Матильду за плечи.

– Спасибо, что пригласила нас, – поблагодарила Матильда. – И прости, что наболтала тебе всякого. Просто я переживаю за тебя. Ведь может случиться и так, что за шампанское и цветы придется заплатить слишком высокую цену.

– Ты ошибаешься, думая, что все немцы одинаковы, – сказала Эстель, зардевшись. – Многие из них просто выполняют приказы, потому что у них нет выбора. И некоторые считают, что Гитлер зашел слишком далеко. Среди них есть порядочные, благородные люди.

Матильда пытливо посмотрела на подругу.

– Боже мой, как же мне знакомо это выражение. Ты влюбилась в немца, да? Эстель, это безумие! Неужели не понимаешь, чем все кончится?

– Нет. – Взгляд Эстель вспыхнул. – Потому что я не могу заглянуть в будущее, и ты, кстати, тоже. Тебе-то хорошо: у тебя под боком любящий муж. А вот нам, остальным, приходится довольствоваться тем, что подворачивается под руку. Кто знает, что будет завтра? Сейчас я счастлива как никогда и не намерена отказываться от любимого мужчины только потому, что он немец. Как ты можешь судить о нем, если ты даже с ним не знакома?

Матильда стиснула зубы. Собралась было что-то сказать, но передумала и отвернулась.

– До свидания, Эстель, – произнес Жак. – Прости.

Интересно, за что он извиняется?

Жак с Матильдой шли домой в молчании. Ночь выдалась безоблачной, пустынные улицы освещала полная луна. Всюду рыскали беспризорные животные – кошки и собаки, которых бросили их хозяева, в спешке покинувшие Париж. Бывшие домашние питомцы одичали, копались в мусоре, ища пропитание. Откуда-то издалека доносились топот подкованных гвоздями сапог и грубые гортанные голоса, выкрикивавшие слова походной песни.

– Не знаю, сколько еще я здесь выдержу, – наконец промолвила Матильда, высвобождая руку из руки мужа. – Сегодняшний вечер был ужасным.

Она остановилась перед ярко-желтым плакатом на рекламном щите, сообщающем о неминуемой казни Жака Бонсержана и предупреждающем, что подобная участь ждет любого, кто оскорбляет Германский рейх или представляет для него угрозу. Жак опомниться не успел, как Матильда шагнула к щиту, схватила плакат за уголок и отодрала с него широкую полосу бумаги.

– Что ты делаешь? – испугался Жак, хватая ее за руку.

Матильда высвободила руку, продолжая срывать плакат, пока не содрала половину ненавистного сообщения. Потом достала губную помаду и красными буквами на белой поверхности, оставшейся на месте содранной бумаги, начеркала: «Vive de Gaulle!»[26]

– Довольно! – Жак оттащил жену от рекламного щита и увлек ее за собой по улице. Шел быстро, едва не переходя на бег, – торопился увести Матильду подальше от места преступления. Тяжелые шаги звучали громче, скоро их нагонит патруль, хотя он не мог сообразить, с какой стороны ждать солдат. Но вот они завернули за угол и наткнулись на немцев. Их было пятеро, они шли строем: один впереди, остальные четверо по двое сзади.

– Halt! – крикнул им командир патруля, вскидывая руку. – Документы?

Жак, тяжело дыша, встал перед женой, дрожащими руками вытащил свое удостоверение личности и протянул немцу, избегая встречаться с ним взглядом. Тот под лучом фонаря внимательно проверил документ, затем кивнул и вернул его Жаку.

– Мадам?

Матильда, словно окаменев, не мигая смотрела на немца. Жак забрал у нее сумочку, нашел пропуск и отдал немцу, виновато приподняв плечи, словно хотел сказать: «Женщины. Что с них возьмешь?» Сердце у него колотилось так громко, что его стук, наверное, слышали все вокруг.

Солдат пристально посмотрел на Матильду, и та наконец-то соизволила опустить глаза. Он вернул ее пропуск Жаку, что-то рявкнул, отдавая команду своим людям, и поправил на плече винтовку, приготовившись идти дальше.