Дейзи Вэнити – Серебряные осколки (страница 51)
– Я богат, но не глуп. Конечно же, я выбрал Эвелин.
– И все равно… не понимаю. Она ведь производит странное впечатление. Как бабочка, которая пытается выбраться из собственного кокона, но, даже расправив крылья, продолжает изо всех сил за него цепляться. – Она отхлебнула чай и с приятным удивлением уставилась в чашку. – «Конгоу»? Слава богу. Мне до ужаса надоело пить ту дешевую дрянь, которую лондонские торговцы пытаются выдать за чай.
– Вот уж не думал, что ты ценительница чая.
– Нет, терпеть его не могу. Но с Дарлингами и не о таком узнаешь, – возразила Уинифред, поставив чашку на деревянную спинку дивана.
Келлингтон слегка улыбнулся.
– Она всегда была такой бабочкой.
Уинифред почувствовала облегчение – он не стал увиливать от неприятной темы, хоть она и дала ему на это возможность.
– Но даже если когда-то меня это отталкивало, сейчас я люблю ее за это. За то, что у нее никогда не получается идти против себя и других, но она все равно пытается. Эвелин выбрала для себя путь, на котором ее никто не поддерживает. И, несмотря на это, она никогда не поворачивает назад, пускай и стоит на месте.
Он впервые назвал Эвелин по имени в разговоре. В лицо Уинифред бросилась краска – она никогда не смотрела на подругу с такой стороны. Всегда было легче осуждать ее за слабость, чем отыскивать ее источник. Правда ли, что Эвелин одинока на своем пути?
– Любовь приходит без причины, – добавил Келлингтон, наблюдая за Уинифред. – Просто иногда ей требуется немного времени. Ты ведь тоже не сразу влюбилась в Дарлинга.
Уинифред скрестила руки и откинулась на подушки, чувствуя затылком теплый бархат. Келлингтон впервые открыто говорил о своих чувствах – пожалуй, будет справедливо ответить ему тем же.
– Не сразу, – подтвердила она. – Сначала я подумала, что он круглый дурак. Я даже не пыталась задумываться над его мотивами. Ну какие
– Неужели оказалось трудно сопротивляться такому искреннему обожанию?
– Даже не в этом дело. Он просто такой, что его нельзя не полюбить.
Келлингтон задумчиво поджал губы.
– Я понимаю, о чем ты говоришь. Признаться, поначалу меня даже раздражало то, как все им очарованы – и ты, и Эвелин. Даже Акли, который в жизни никого не любил, кроме себя самого. Но чем пристальнее я изучаю Дарлинга на предмет изъянов, тем меньше их нахожу. Чем не шутка?
– Мне казалось, ты и сейчас его недолюбливаешь.
– О нет. Все гораздо ужаснее – он мне по-настоящему нравится.
Келлингтон улыбнулся, и глаза его потеплели.
– Я не раз ловил себя на мысли, что завидую тебе. Любовь такого человека, как Дарлинг… Просто убедись, что не принимаешь ее как должное.
Улыбка сползла с его лица, и он долго, напряженно глядел, как по стеклу расплываются дождевые капли. На цветном ковре ночь вырисовала голубой квадрат света, дрожащего от воды на стекле.
– Почему так? – со всей серьезностью спросил он. – Почему нам необходим определенный человек и никто иной? Почему нам недостаточно любви, которую мы не выбираем?
Уинифред по-настоящему растерялась, она не знала, какого ответа Келлингтон ожидает от нее. Разговор о прошлом Эвелин принял неожиданный оборот.
– Не знаю, – призналась она. – Наверное, мы потому и ценим любовь, что не способны ее выбирать.
– Пожалуй, так. Что мне спрашивать тебя! – с горечью заметил он и отвернулся, опустив голову. – Ты ведь и понятия не имеешь, что такое безответная любовь и каково понимать, что твоя любовь – тяжкий груз для того, кого ты любишь.
– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.
Ей хотелось резко осадить Келлингтона за нечуткость, но в голосе сама собой возникла мягкость.
– Зато знаю, что ничем не могу помочь.
– Ты можешь дать мне совет.
– Ты сам только что сказал, что не могу.
Уинифред встала, чтобы уйти, но Келлингтон вдруг сказал:
– Я отступил, потому что знал, что Эвелин никто не нужен. И я ей не нужен и никогда не понадоблюсь. Почему этого мало, чтобы двигаться дальше?
Уинифред застыла, схватившись за дверную ручку. Спина Келлингтона тяжело и быстро вздымалась. Он встретился взглядом с Уинифред, и она поразилась боли, затаившейся в глубине его мутных зрачков.
– Я не знаю, – еле слышно повторила она. – Как ты не способен разлюбить ее, так и она не в состоянии полюбить тебя – помни это и живи дальше. Люби ее всю жизнь, если не можешь иначе.
– Это мучительно, – прошептал Келлингтон и прислонился лбом к окну. От его дыхания на стекле расплылась серая клякса. – Мучительно видеть ее и мучительно – не видеть. Но раз я счастлив быть не могу, пускай счастлива будет она. Это все, на что я способен.
– Возможно, ты еще будешь счастлив. Ты молод. Встретишь кого-то, кто будет нуждаться в тебе так же сильно, как ты в ней.
Она сама не понимала, зачем говорит это. Зачем ей утешать Келлингтона? С каких пор ей есть дело до юношей с разбитыми сердцами?
Келлингтон поднял на нее тяжелый взгляд.
– Не говори то, чего не держишь в мыслях. Сомневаюсь, что ты полюбила бы кого-то еще, потеряй ты Дарлинга.
– Не сравнивай нас, – с раздражением отрезала она. – И не смей вплетать меня в свои глупые аналогии.
– Разве мы такие уж разные? Ты такая же, как я – отдаешь сердце раз и навсегда. Оно слишком мало, чтобы отщипывать от него кусочки и раздавать их налево и направо. Такое сердце, как наше с тобой, всегда умещается в ладони одного-единственного человека.
– Я предупредила, Келлингтон, – прорычала Уинифред и нажала на дверную ручку. – Прекрати!
– Поэтому я и завидую тебе. Ты нашла того, кому твое сердце оказалось нужно.
Она от неожиданности выпустила ручку.
– Завидуй сколько угодно, только не смей надоедать Эвелин своими разговорами.
– Ты пропустила все мои слова мимо ушей. Я же сказал, мне нечем ее попрекать. Я знаю, что ей невыносима моя любовь.
Уинифред на мгновение снова почувствовала к нему жалость и зажмурилась. Плохо дело. Глядишь, он заговорит ей зубы, и она встанет на его сторону.
– Послушай, Келлингтон, почему бы тебе не пойти к Теодору со своими вопросами? Я более чем уверена, что он не только с удовольствием тебя выслушает, но и даст дельный совет.
Келлингтон покачал головой.
– С любым вопросом, кроме этого. Может, меня он и поймет, но Эвелин – никогда. Он просто не в состоянии ее понять.
– Пожалуй, – неохотно согласилась Уинифред. – И все же я худший кандидат на роль слушателя.
– Ошибаешься, – спокойно возразил он. – Тебе легко поставить себя и на мое место, и на место Эвелин. Тебе не нужна ничья любовь, кроме Дарлинга. Если бы он вдруг исчез, никто другой его бы не заменил. Да и тебе было бы лучше совсем одной, чем с ненужной любовью. С чужой.
– Да. Ты прав. Мне жаль тебя, Келлингтон.
Он долго смотрел ей в глаза и наконец печально улыбнулся.
– Мне тоже.
Кашлянув, он отвернулся, и, чтобы сгладить неловкость, Уинифред вернулась к дивану и уселась на спинке.
– Ты задолжал мне сказку.
Он помрачнел, но не стал упираться.
– Это глупая история. И совсем не такая увлекательная, как ты думаешь. Наша семья и семья Акли как-то гостили у Саттонов в Бизгейт-холле, их поместье в Гэмпшире. Нас, детей, оставили одних, и мы не придумали ничего лучше, кроме как поиграть на подмостках пристройки. Эвелин рухнула с них – к счастью, в пруд – и начала тонуть. – Он снял очки, прикрыл глаза и сжал пальцами покрасневшую переносицу. – Еще бы. До сих пор помню, какое у нее тогда было платье – пышное, розовое, с тысячей нижних юбок. Стоило им намокнуть, и Эвелин камнем пошла на дно.
Уинифред невольно вздрогнула – в таких красках сдержанный Келлингтон описывал произошедшее.
– И что было потом? – жадно потребовала она продолжения, хотя уже знала от Малин, что произошло дальше.
– Мы с Акли застыли. Я не мог пошевелиться – в такой пришел ужас.
Быстрым нервным движением Келлингтон сдернул с шеи воротник, и пуговки повисли на выдернутых нитках. Он сглотнул.
– Я так и остался стоять, а Акли… сбросил обувь и прыгнул следом за ней.
– В пруд? – поразилась Уинифред. – Он ведь мелкий. Как Стеллан не разбился?