Дэйв Волвертон – На пути в рай (страница 78)

Мне нужна страсть, которую я испытал, когда Тамара в симуляторе засунула мне в грудь крошечное чудодейственное сердце. Тогда я себя чувствовал более живым, чем в любой другой момент своей жизни. «Научись свободно владеть мягким языком сердца». Но я не мог согласиться с ее словами. Нельзя упражняться в сочувствии, как упражняешься в ударах по мячу. Сама эта мысль казалась мне нелепой. Однако чувства у нее были настоящие. Она дала мне испытать настоящее чувство, и я тосковал по нему, как наркоман по зелью.

Не размышляя, я направился к лагерю Тамары, к холму, над которым висели наблюдательные воздушные шары Гарсона. Взял с собой только мачете и шел в одних брюках, без защитного костюма. Шел по густому лесу, руководствуясь только своим инфракрасным зрением. Земля влажная и густо усыпана сосновыми иглами. Я двигался почти беззвучно. Подошел к основанию холма и обнаружил небольшую поляну, густо поросшую папоротником и туземными травами. Вверху зашуршали листья, и я замер. С холма навстречу мне сбежало косматое существо, похожее на оленя, его преследовало другое, большего размера, полусобака-полумедведь. Этого хищника я видел в симуляторе, он охотился на снежных полях. И в симуляторе мой лазер только рассердил зверя.

Существа пересекли поляну, мне негде было укрыться. Я схватился за мачете. Косматое травоядное пробежало мимо, задев мою левую руку. Голова у него очень похожа на оленью.

«Теперь хищник нападет на меня», — подумал я и приготовился. Но хищник следил за добычей и даже не посмотрел на меня. В последний момент я решил не привлекать его внимания и не рисковать, ударив его мачете. Он пронесся мимо с запахом грязи и чеснока.

Плеснула вода в ручье, зашумели кусты на том берегу. Я долго ждал. Не знал, насколько часто здесь встречаются большие хищники, и не хотел увидеть еще одного выше на холме. Такой зверь не сможет переварить меня, усвоить мой протеин и жир. Но ведь он об этом не знает.

Я решил, что лучше поговорить с Тамарой утром, и вернулся к своей броне. Веки у меня отяжелели, в глаза словно насыпали песка. Полчаса спустя я подошел к берегу, где оставил снаряжение. Местность заросла кустами, и я пробирался через них. Услышал, как, перекрывая шум воды, хрустнула ветка. Я так хотел спать, что не был уверен, слышал ли это на самом деле. Приближаться не хотел, но понимал, что должен взять свое снаряжение.

Я крикнул:

— Кто здесь? — хотел испугать животное, прячущееся в кустах. И тут же женский голос со странным акцентом отозвался: «Кто здесь?», и его подхватило много женских голосов: «Кто здесь? Кто здесь? Кто здесь?»

Я подумал — нелепая мысль, — что несколько японок выследили нас и теперь крадут мою одежду. Прыгнул в кусты и оказался лицом к лицу с существом, похожим на гигантского паука или краба. Черное в тусклом освещении, высотой по пояс мне и метра два в поперечнике, две огромные клешни толщиной с мое туловище. И в каждой клешне по небольшому кусту. Существо размахивало ими, словно преграждая мне дорогу. Мягким женским голосом оно произнесло: «Кто здесь? Кто здесь?» И, по-прежнему держа перед собой кусты, попятилось к ручью.

Их были десятки, этих гигантских крабов, все они держали перед собой в клешнях кусты и повторяли: «Кто здесь?», пятясь к воде.

Я так удивился, что застыл неподвижно. У каждого краба у основания жвал есть орган, состоящий из нескольких трубок, оттуда и слышится голос. Последним крабам я крикнул:

— Анжело! — Они повторили: «Анжело! Анжело!» и с берега ушли в воду.

Детали защитного костюма были разбросаны вокруг. Гигантские крабы растащили их. Я собрал их и пошел к лагерю. Абрайра не спала. Я рассказал ей о крабах.

— Японцы называют их манэсуру онна — «дразнящие женщины», — ответила Абрайра. — Они часто встречаются вблизи рек. — Несколько секунд она смотрела на меня. Я все еще не высох после купания и был грязен от ходьбы по лесу. Абрайра спросила: — Анжело, тебе больно?

Спросила мягко — впервые она говорила со мной мягко после того, как я убил и изуродовал Люсио.

— Нет, — ответил я. — Просто думаю.

— У тебя больные мысли. О чем?

Лишь несколько дней назад я говорил себе, что мне не нужно ее сочувствие, а после схватки с Люсио боялся, что навсегда потерял его. Сейчас я понял, что высказываю самое сокровенное.

— Перед смертью мастер Кейго обвинил нас в том, что мы любим убийство. И вот я думаю, прав ли он. Во время схватки с Люсио я всем сердцем хотел опустить мачете, перестать мучить его, но не мог. Люблю ли я убийство? А когда я увидел мертвых женщин за городом, подумал, что человек не может этого выдержать. Такое зрелище делает жизнь невозможной. Но я лишь ожесточился. Чувства мои притупились. И вот я думаю, люблю ли я убийство.

Ребенком я постоянно подключался к сновидениям. И всегда радовался, когда хороший человек из мести убивал плохого. Теперь я понимаю, что действительно учился любить убийство. И, может, поэтому не остановился и прикончил Люсио. Потому что люблю убийство, потому что привык верить, что хороший человек может уничтожить плохого без всяких последствий. Но последствия существуют во мне. Я медленно умираю. И думаю, это со мной сделало общество. Может, общество злое. И если оно злое, я должен уйти от него. Я чувствую необходимость бежать, как заключенный хочет бежать из тюрьмы.

Абрайра посмотрела на меня.

— Каждый должен верить в собственную доброту, — сказала она. — Каким бы отвратительным ни был человек, он всегда найдет что-то в свою пользу и скажет: «Я хороший». Именно от этой врожденной веры в собственную доброту каждый повинуется большинству ограничений, наложенных на нас обществом. Ты не раскрашиваешь лицо в цвет солнца, не ешь попкорн на завтрак и не ходишь по тротуару навстречу направлению движения просто потому, что знаешь: общество не одобряет такое поведение.

Теперь ты совершил убийство и хочешь обвинить в нем общество, желая сохранить веру в собственную доброту. И, конечно, кое-кто согласится, что виновато именно оно. Наше окружение любит убийство. Как ты говоришь, мы выросли, наблюдая насилие в самых разных формах, и считаем его прекрасным развлечением. Но согласно положениям социальной инженерии, всякое общество кажется злым и безумным, если посмотреть на него со стороны: социалист смотрит на нас и считает, что мы жертвы промывания мозгов и подходящие объекты для его усилий по достижению всеобщего счастья. Ему наш строй кажется отравленным разлагающим духом коммерции. А когда мы смотрим на социалистов, нас поражает, что их общество не дает им те сберегающие труд и усилия устройства, которые обожаем мы. У социалистов жизнь трудна. Кто же хуже, социалист или капиталист? В глазах социального инженера оба равно злы, и извне мы можем видеть зло в любом обществе, при этом себя самих оценивая как правильных и безупречных. Да, ты живешь в окружении зла. Но можно взглянуть в прошлое и убедиться, что существовали сотни культур, в которых убийство почитали больше, чем в нашей. Общество Кейго любит убийство не меньше. И как ты сказал, оно любит и самоубийство. Ты говоришь, что чувствуешь необходимость сбежать от своего окружения. Но разве ты не понимаешь: чтобы увидеть зло в собственном обществе, нужно до определенной степени уйти из него? — Абрайра внимательно смотрела на меня. — Ты можешь отыскать место, где не любят насилия. Но даже если найдешь его, снаружи оно покажется тебе злым в каком-нибудь другом отношении. Ты слишком индивидуалистичен, чтобы совместиться с обществом, устроенным другими.

Я какое-то время думал о ее словах. Никогда раньше не слышал от Абрайры таких слов и мыслей, и мне почему-то они казались неестественными для нее.

— Откуда ты все это узнала? — спросил я.

— Я изучала социальную инженерию в Чили. В конце концов нужно знать врага, — добавила она, имея в виду аргентинских идеал-социалистов. — Все знали, что идеал-социалисты развяжут войну. Этого требовала их философия.

Я надел свой защитный костюм, пошел в наше убежище и лег. Перфекто не спал, смотрел на меня, полузакрыв глаза. Я ничего не сказал ему. Если Абрайра права, я никогда не найду для себя общества лучше того, в котором уже нахожусь. Но мне казалось, что должно же существовать общество, которому я мог бы служить без отвращения. Однако когда я подумал об анархистах с Тау Кита, о скептиках с Бенитариуса 4, о юстинианах Марса, решил — Абрайра права: все эти культы вызывали у меня отвращение.

Мне снилось, что я на мосту, внизу по узкому руслу струится вода. По берегам ручья сидят большие черные крабы — дразнящие женщины — и собирают тростник. Трава на склонах тоже черная, как агат, в воздухе разлит сладкий запах Пекаря.

На расстоянии я вижу человека, седовласого старика, одетого в хороший серый костюм. Держится старик с достоинством, даже и с грацией. Украдкой поглядывает на меня через плечо, потом уходит за изгородь. Сердце мое бьется учащенно. Я чувствую, что знаю этого человека, и в то же время не могу узнать его. Если бы только увидеть его лицо! Мне необходимо его присутствие.

А я в грязном потном защитном костюме, словно тренировался на этом поле. Я бегу за стариком, бегу к изгороди и кричу: «Сеньор, сеньор! Можно мне поговорить с вами?»