Дэйв Мастейн – Мастейн. Автобиография иконы хеви-метала (страница 56)
– Вот здесь, – кто-то говорит. – Вот где ты нам нужен!
Я наклоняюсь вперед. Странное и замечательное ощущение. Как же я сюда попал?
Вдруг мое внимание переключается. Музыка наполняет проекционный зал, заглушая диалог на экране – или даже мне так просто кажется, потому что я тут же ее узнаю. В кинобизнесе это называют «заполнителем», музыка, которая никогда не попадает в саундтрек, но служит просто для того, чтобы заполонить пространство и дать композитору идею того, что нужно. Она служит вдохновением и проводником.
Или, в моем случае, раздражения.
Я поворачиваюсь к своему помощнику, Айзеку. Ни один из нас не говорит ни слова. Но могу сказать, что думаем мы об одном и том же:
Айзек работает со мной уже несколько лет, достаточно долго, чтобы понять, что для Мастейна нет ничего более раздражительного, чем неожиданная доза «Металлики». А это крайне неожиданно.
На мгновение я вешаю голову, а затем улыбаюсь. И Айзек тоже улыбается. А затем мы начинаем ржать. Иногда мир настолько порочен, что спасти может только чувство юмора. И в этот самый момент я понимаю, что это никогда не кончится.
Это никогда… черт возьми… не кончится.
Когда будут опускать мой гроб в землю и провожать в последний путь («A Tout le Monde» идеально бы подошла), кто-нибудь обязательно оставит в плеере диск Metallica.
Я честно пытаюсь не принимать все это дерьмо близко к сердцу и относиться проще. Сколько можно обижаться? Это ведь вредно для здоровья. К сожалению, иногда кажется, что самый эффективный способ зарыть топор войны – швырнуть его в затылок врага. Так я себя чувствовал несколькими месяцами ранее, когда получил по электронной почте письмо от Скотта Яна из Anthrax, которое заканчивалось словами: «Увидимся в Кливленде 3 апреля, да?»
Я понятия не имел, о чем он говорит.
– А что в Кливленде?
И вскоре мне на ящик пришло еще одно письмо.
– Извини, тупанул. Я думал, ты знаешь. Парней из Metallica вводят в Зал Славы рок-н-ролла, и я думал, что ты там тоже будешь.
– Прости, – ответил я. – Ничего об этом не слышал. Передай всем от меня привет, ладно?
А вот что случилось на самом деле. Разумеется, я знал, что Metallica будет введена в Зал Славы рок-н-ролла. Эта новость стала известна еще осенью 2008-го. Я старался как можно быстрее об этом забыть, полагая, что даже если захотеть докопаться до самой сути, то она как-то связана со мной… но она со мной была не связана.
Однако письмо Скотта, которое пришло почти в самом конце европейского тура Megadeth (с Judas Priest), вызвало дилемму. Я знал, что грядет. Metallica собирались войти в Зал Славы, а меня – пригласить на церемонию.
Как зрителя.
И действительно, пару дней спустя мой менеджер, Марк Аделман, сообщил, что получил приглашение. Группа оплатит нам с Пэм билет в Кливленд, и мы приглашены на большую вечеринку вечером в пятницу, 3 апреля. А следующим вечером мы сядем в зале, вместе с остальными членами большой «семьи» Metallica – работниками офиса, гастрольными менеджерами, администраторами фан-клуба, роуди и так далее – и тепло поаплодируем, когда Ларс, Джеймс и остальные ребята будут официально введены в зал славы.
– Что думаешь? – спросил Марк.
– Ты знаешь, что я думаю. Вопрос лишь в том, как нам все это вынести?
У меня появилась отличная отмазка: я был невероятно занят. Прилетаю домой в Штаты на несколько дней после гастролей с Priest, затем должен лететь в Германию, чтобы провести рекламную работу для Marshall Amplification, а затем надо готовиться к выступлению на предстоящей церемонии Golden Gods Awards. И все это во время записи альбома Megadeth. И чтобы посетить церемонию Зала славы, пришлось бы отказаться от чего-то другого. И честно говоря, оно того не стоило.
Поэтому я прикусил язык и написал письмо – я бы сказал, пресс-релиз, – поблагодарив Metallica за то, что не забывают обо мне, и поздравив их с введением, но в итоге выразив сожаление, что я не смогу присутствовать.
Вот и все.
Никакой желчи и гнева.
Во всяком случае, на публике.
Разумеется, я словно шел по бревну. Знал, что, если бы высказал свои искренние чувства – что я не хочу сидеть в чертовом зале, а должен быть на сцене вместе с группой, которую помог создать, – все бы покачали головой и сказали: «Да, узнаем нашего Дэйва – все никак не успокоится».
А если бы я попытался вести себя безразлично, многие сказали бы: «Ой, да ладно заливать! Ничего он не занят. Просто не хочет приезжать, вот и все».
Как ни крути, я везде крайний, как, в общем-то, всегда, когда дело касалось Metallica.
Но все же я не мог смириться с принципами по этому поводу; не мог сбросить груз, лежавший на сердце. Лучше просто остаться в стороне и держать язык за зубами. Быть выше этого.
Но я не мог все так оставить. Поэтому в последний раз обратился к Ларсу. Отправил письмо, спросив, можем ли мы поговорить. Он отправил мне ответ.
«Привет, чувак, сегодня безумный вечер в пригороде, и я гуляю с детишками. Давай наберу через пару дней?»
Через пару недель он снова ответил мне. Типичное время рок-звезды: каждый день как неделя. И я тут же ему ответил: «Да, я сейчас здесь. Можем поговорить».
Спустя пару секунд зазвонил телефон. Я сидел на кухне, на задворках Сан-Диего, в прекрасное солнечное утро. Пэм сидела напротив меня, чтобы я мог сосредоточиться на чем-то позитивном. Разговор наш не был ни напряженным, ни целительным. Никакого катарсиса не было. Он был почти банальным, как будто ни один из нас не желал тратить свои эмоции. Нам обоим было, скорее, под пятьдесят, нежели под сорок – как ни крути, на склоне жизни. И если было невозможно снова стать братьями, которыми мы когда-то были, то не было смысла пытаться сражаться как воины.
– Я бы хотел, чтобы ты приехал, дружище, – сказал Ларс, пустившись в старое объяснение: что все, кто когда-то был частью Metallica, приглашены на церемонию, но только те участники группы, которые сыграли «на записи», могут быть введены в Зал Славы.
В голове я услышал голос Сэра Джона Гилгуда, изящного дворецкого, критикующего сдержанного миллионера-алкоголика, которого сыграл Дадли Мур в фильме «Артур».
Разумеется, я был на записи с Metallica. И на DVD был. Авторство песен за мной тоже числилось. У нас своя история. Но какой смысл в том, чтобы рвать жопу? Сегодня я понимаю Ларса. Или, по крайней мере, понимаю, что у него есть цель в моей жизни, и эта цель – сделать меня покорным, заставить смириться и испытывать голод.
– Я бы тоже хотел приехать, – сказал я, – но не могу. Не в таком статусе. У нас с тобой разные идеи и мнения. И поскольку я не могу быть там в качестве участника, лучше будет, чтобы я вас, ребята, поддержал со стороны.
Я сделал глубокий вдох.
– Но хочу, чтобы ты знал, что я горжусь тобой, чувак. И желаю всего наилучшего.
– Спасибо, – ответил Ларс. – Тебе тоже. Надеюсь, ты передумаешь.
– Если передумаю, ты узнаешь первым.
Я не стал зацикливаться на этом разговоре. Нужно было выполнить слишком много работы, слишком много всего, чтобы занять время. Вернуться в студию и нанести финальные штрихи на 12-й альбом Megadeth,
Но так продолжается уже довольно давно. Казалось, что каждый альбом Megadeth за последнее десятилетие, возможно, будет последним, словно я выжат как лимон, и мне больше нечего сказать. Этот процесс чрезвычайно утомителен. Затем альбом появляется на свет, и мы выходим на сцену… и кажется, что оно того стоит.
Я понятия не имел, чего ожидать весной 2007-го, когда вышел альбом
Может быть, с
Семнадцать, кто пришел и ушел. Или остался.
И я.
Я не испытываю ни обиды, ни злобы ни к кому, кто играл в Megadeth; на самом деле, я постарался помириться почти со всеми, кому, возможно, сделал больно за все это время, и попытался простить всех, кто наебал меня, и тех и других предостаточно. Пару лет назад я вылетел в Финикс, чтобы увидеться с Дэвидом Эллефсоном. Мы долгое время не общались, возможно, с того самого момента, как был аннулирован тот иск. Мы пошли поужинать, вспомнили былые времена и обсудили новые возможности, поговорили о женах, друзьях и детях.