Дейрдре Салливан – Чернила под кожей (страница 8)

Людям нужны рты. Чтоб есть и чтобы говорить. То, что женщины стыдятся делать, слишком мало или слишком много. Рты гниют так быстро. Если кушать сладкое. От слов порой сгнивает дружба.

Вот почему с Джоан я молчу. Раньше моей лучшей подругой была Анна. Когда мы переехали, я удалила ее из друзей. Удалила и заблокировала. Я не хочу, чтобы на мне была эта зараза. То место, где все произошло, совсем недалеко отсюда. В другом городе, но доехать вполне можно за час. Место, где я выросла. Мы с мамой хотели убежать. Нам не нужны преследователи.

Она сказала как-то: «Мне плохо от мысли, что он с ней».

Никогда не называет другую женщину по имени. Она не Брэда, она «она», или «вот та», или «сволочь», или «тварь». Как будто Брэда сломала счастливую семью. Как будто до нее нам уезжать не нужно было.

Свинья на коленке левой. Петух на ступне правой. Эти животные не умеют плавать и живут в коробках, когда их перевозят. Они спасут от кораблекрушения заставят море вынести тебя на берег живого, хватающего воздух ртом. Петух к тому же хорошо дерется. Сделает тебя свирепым, поможет выколоть противнику глаза.

Мне нравится быть тихой, но не слишком. Загадкой, которую никто не может разгадать, хотя мне кажется, Том хочет попытаться. Он странный. То ли он жестокий, но притворяется хорошим, то ли хороший со вспышками жестокости. Неважно. Он мне нужен по одной простой причине. Но сердце глупое мое порою не согласно.

Что такого в прикосновении, что связывает людей? Я думаю об этом, но не часто. Пытаюсь держаться на поверхности, не прикасаясь к прогнивающим местам. Если открою рот, может случиться страшное. Я закричу, пока все не оглохнут, я проглочу весь мир.

В красном домике жила-была красная девчушка. Однажды она нашла красный ручеек и решила посмотреть, куда вода течет. Когда стемнело, девчушка захотела пойти домой, но в темноте не видно было красный цвет. Она присела на красную траву и попыталась выплакать красные слезы, но не смогла. Было слишком темно для слез.

Ненавижу, когда хочется плакать, но не можется. В слезах освобождение, которое так нужно людям. В смехе тоже. Частенько, когда мама падала, я смеялась. Мол, чудная мама. Я не со зла, скорей от страха. Но мама смотрит на меня порой, как будто помнит. Как будто в глубине души я злая, как и он. Порой мне кажется, что она права.

Все в основном просто хотят жить. А если нет, то выбрать время и, возможно, способ. Выреза́ли пропеллер на ягодицах, чтобы вынес к берегу, если в воду упадут. Множество вещей могут помочь попасть на берег. Если они так любили сушу, зачем тогда выходили в море?

На остановке у меня замерзли руки. Было так холодно, что пальцы жгло. Пять часов, автобуса все нет. Пальцам на ногах не лучше. Сегодня я надела две пары чулок, но это не спасло. У меня много, так много дел.

Мисс Макманус уходит на пенсию. Нам нужно принести ей десять баксов. У меня нет с собой десятки, но я притворяюсь, что меня возмущает записка с требованием денег, потому что мисс Макманус — стерва. Это правда, но я бы тоже стала стервой, если бы преподавала двадцать лет. У нас она вела религию. Порою разрешала делать домашку на ее уроках. Однажды, когда я не смогла прочесть, что мисс Макманус написала на доске, она возмутилась и заявила, что мне нужны очки. Есть плюсы, и есть минусы.

Мне слегка обидно расставаться с заработанными деньгами ради мисс Макманус. Она, наверно, получает больше, чем все мы, вместе взятые. Скоро пришлют счет за электричество. Нам раньше отключали, в старом доме, где мы жили с папой. Он это допустил, чтобы показать, что может. Показать, как мы беспомощны без его толстых карманов. Он любил об этом нам напоминать. Но и хорошее в нем было тоже. Он хорошо умел вещи чинить, как я. Отлично пел. У нас с ним похожее чудное чувство юмора. Я все это знаю. Кроме того, у меня костлявая фигура его матери, а не круглая и мягкая, как у бабушки Кейт, земля ей пухом. Я похожа на другую, модную бабушку, которая носит каблуки и красит ногти. Которая с нами не разговаривает.

«Это у тебя с отцовской стороны», — говорит Лаура, когда злится.

Но этих черт у меня немного. Их достаточно? Я больше не хочу. Чем меньше его во мне, тем лучше. Я вырезала бы их все, если бы могла.

В путешествиях порою встречаешь смерть. Неважно, где ты. И моряки из прошлого ее встречали часто. Люди тонули, их уносили волны, их резали ножами. И вместо памятников им рисовали картинки на чужих телах. Ласточка, пронзенная маленьким ножом. Один из вас, что умер. Павший товарищ.

Я так устала, что заснула прямо в автобусе, и мне пришлось идти домой пешком от последней остановки. Сорок минут дождя.

Когда иду мимо дома Тома, он мне звонит.

Говорит мне: «Заходи, любимая». Я соглашаюсь. Он много кого зовет «любимыми». Женщин в магазинах. Собеседников в телефонных разговорах. Это не значит, что он любит меня.

Он хочет что-то мне сказать, но забывает обо всем, когда я снимаю свою мокрую одежду. Школьная форма крутится в сушилке, а Том вылизывает меня, словно кот. Не притронувшись к домашке, я моюсь в душе, и мы смотрим телевизор на диване. Том листает интернет-странички на своем ноутбуке, прокрастинируя эссе или что он там должен делать. Он всегда жалуется на то, какой он занятой, но я ни разу не наблюдала, чтобы он чем-то занимался. Он безработный. Я кладу голову ему на плечо, как девушка в кино. Мне нравится так делать, это кажется нормальным. Или почти нормальным. Как будто это может быть чья-то чужая жизнь.

Гостиная пахнет пацанами. Рядом с диваном стоят четыре пары кроссовок, а на стене приклеен постер какого-то неизвестного мне фильма. Кажется, он про бои. И, возможно, про наркотики. Постер красивый, но я бы сделала надпись более витиеватой, а тени более объемными.

Какой-то дядька набил себе татуировку на пузе в виде кота. Кот стоит спиной и хвост подняв, так что пупок у мужика стал котовой попкой. Том показал мне фото. Я чуть не подавилась чаем.

— Он, наверно, очень любит кошек, — замечаю я.

Татуировка странная, нарисована отлично. Зачем кому-то это делать?

— Чтобы привлечь внимание или по приколу, — отвечает Том, но меня это тревожит.

Когда я буду делать татуировку, это будет что-то личное и значимое для меня. Мне бы хотелось, чтобы жизнь моя была значимой и личной. Наверно, у дядьки с котом на животе другие цели. Смех там. Или секс с котом.

Парни, с которыми живет мой Том, прикольные. Довольно дружелюбные. Заваривают мне чай порой. Спрашивают, как дела, и рассказывают истории из жизни. До того как мы с Томом стали спать друг с другом, я видела их чаще. Я заходила к Тому смотреть фильмы. Быть нормальной. А потом случился секс. С тех пор я им и занимаюсь. И он неплох, но иногда я скучаю по другим, дружеским занятиям. Как я наблюдала за их играми в приставку. Как мы вместе слушали музыку. Курили и хохотали на диване.

Том думает, что татуировки — это круто, но он о них ничего не знает и не понимает, почему они мне интересны. О своих планах я не распространяюсь. У нас не такие отношения. Он рассказывает о знакомой, которая недавно потолстела. Он считает, что ей нужно сесть на диету, потому что раньше она была милашкой, а теперь слишком раздалась. Я пытаюсь сообразить, не имеет ли он в виду меня. Не намекает ли. Дома у нас нет весов, джинсы мне не жмут, но в голосе Тома я слышу презрение, и мне кажется, что презирает он меня. Может быть. Впрочем, он не самый утонченный цвет в палитре, так что вряд ли.

Если бы Том был цветом, то каким, мне интересно. Темно-синим цветом его спортивных брюк? Черным цветом его толстовки? Я ассоциирую с ним оттенки, но выбрать какой-то один цвет я не могу.

Прощаюсь и иду домой, потому что Тому нужно где-то быть. Что-то про колледж. Он провожает меня до двери, словно джентльмен. Словно я леди. Вожусь с ключами, и он уходит.

Их называли «мементо мори». Как в стародавние времена: браслеты из волос, брошки с зубами, фотографии, где труп стоит с семьей, будто еще живой. Люблю смотреть викторианские предметы в Интернете. Странные и мрачные попытки людей пережить потерю. Хочу узнать их все. Какие-то мне помогают, но вдруг есть лучше. Никто не умер, но я никак не перестану терять людей.

Первым делом сажусь за домашку по английскому пока еще есть силы. Мама в своей комнате, хочет побыть одна. Я на кухне, макароны на плите, делаю английский. Добавляю соус и берусь за математику. Паста готова. Отношу немного маме — она не хочет, но говорит, что съест потом. Вновь иду на кухню, мою кастрюлю и дуршлаг. Делаю ирландский и ем три яблока на десерт. Уже поздно. Волосы взлохмачены. Если перед душем не причешусь, они сплетутся в грубую мочалку.

Мне не хотелось причесываться у Тома, линять, как пес, на его диван. Смешивать части себя с грязью, кожей и волосами на его ковре. Он не против пустить меня в свою постель, но это другое. Комки волос довольно неприятны. Ему бы не понравилось.

Кое-что я Тому доверяю. Понемногу. Сначала легкое, потом тяжелое. Как Роберт на работе говорит про тяжелую атлетику. Начинаешь с малого и понемногу берешь больше. Я кое-чем делюсь. Честное слово. Я не робот. Но иногда хотелось бы им быть.

Моряки не носили похоронные украшения. Они помнили людей навечно. Помнили их кожей. Мне нравится. Это по-доброму, по-человечески — помнить друзей. Доброты должно быть больше. Выгравировать ее на бицепсах, нацарапать на лопатках и спине.