Дейрдре Салливан – Чернила под кожей (страница 3)

Когда я стану старше, у меня будет больше свободы. Больше денег. И времени. И личная двуспальная кровать. Я буду счастлива одна. Хотелось бы прямо сейчас стать старше. Но у меня пока нет нужных навыков, чтобы в этом «старше» жить. Мне нужна мама. Но у меня нет мамы, как у других детей. Только Лаура, которая не в состоянии быть человеком.

И кожа будет просто загляденье. Гладкая и мягкая, с дырочками пор.

Самое раннее мое воспоминание: я маленькая и я на пляже. В глаза попали крем от солнца и песок. Я плачу. На мне ужасный чепчик: белый, с кружевами, сделанный из хлопка или льна. Он жмет, и моя кожа жжется — не знаю уж, от злости или из-за солнца, но мне страшно.

Мама пытается промыть мои глаза, но, так как у нее нету воды, она льет «Севен-ап». Соленая вода бы защипала, но газировка — тоже. Тупая логика Лауры, уже тогда. Потом, заглаживая свою вину, она вручает мне мороженое. Но я все еще злюсь, швыряю ее подношение на землю — и получаю от нее пощечину. Лаура заставляет меня выкинуть мороженое в урну. Я иду на цыпочках. Над урной вьются осы, и мне страшно.

Неподготовленная кожа станет проблемой. Она болит, дрожит, может, даже воет

Я думаю об этом на уроке технологии, пока мы замешиваем тесто для будущего хлеба. Оказывается, приготовить идеальный батон хлеба совсем не просто, особенно когда ингредиентов нет. Приходится выпрашивать молоко, муку и масло у одноклассников, которым совсем не хочется делиться.

Меня не любят. Незнакомцы автоматически предполагают, что я холодная и стерва. Так они мне говорят. Может, они правы. Мне очень трудно относиться к людям с теплотой. Постоянно кажется, что они опасны, и мне нужно себя как-то оградить.

Но я не думаю, что я холодная. Где-то глубоко внутри я даже слишком теплая. Горячий глупый ежик. Под острыми иголками мягкий, словно тесто. Мне бы хотелось, чтобы было по-другому. Все по-другому. От масла, которым я намазывала сковородку, руки липкие. Как бородавки, кусочки теста липнут к ним.

Пока печется хлеб, мы переписываем рецепт в тетрадки. Мне представляется картинка: рожок мороженого, свернутый из идеальной вафли. И сбоку приземляется оса, чтобы все испортить. Оса в этой картинке самое красивое. Животик черный с золотом, огромные глаза и крошечные крылышки. И жало.

Тесто замешивать нужно очень нежно. Но в учительнице нашей коренастой нет нежности совсем. Только ярко-красный рот и дорогие сумки. Замужем за стоматологом, поэтому машина у нее тоже дорогая. Дороже всех остальных, припаркованных у школы. Я читала где-то, что стоматологи чаще других специалистов оканчивают жизнь самоубийством. За ними психиатры и бухгалтеры. Гниение везде, это разъедает их жемчужное существование.

Интересно, как часто оканчивают жизнь самоубийством продавцы, работающие на полставки? Наверняка это известно, включая корреляцию с ненавистью к бутербродам.

Тяжело, когда ты ненавидишь бутерброды, ходить в школу. Их едят ну просто все вокруг. Своими глупыми зубами, от которых вешаются стоматологи. Я никогда бы не покончила с собой. Не то чтобы мне не хотелось умереть. Иногда я представляю мир, где я не существую, или мечтаю потихоньку растворяться в воздухе и однажды исчезнуть насовсем. Не пропасть, а просто удалиться. Вместе с чужими воспоминаниями обо мне, потому что она пренепременно воспользуется моим исчезновением как поводом еще раз пожалеть себя, когда ей не захочется вставать с кровати в очередной раз. «Пижамный день» — так она это зовет, как будто это норма.

У Тома и товарищей бывают дни, когда они прогуливают пары и зависают дома, но это другое. Меньше жалости к себе, и больше смелости. Они занимаются вещами, которые обычно дома делать им не разрешают. Мне кажется, когда ты первокурсник в колледже, так делать иногда нормально. Приемлемая лень. Но не когда тебе за сорок. Не когда у тебя дочь. Она твердит, что у нее депрессия, хотя депрессия должна была пройти уже давно. Вот я депрессиями не страдаю. Не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Какая фишка с кожей: она не холст, не ткань.

Я родилась с особенной физиономией. Поэтому от меня держатся подальше. Я понимаю. Мое нейтральное выражение лица — это угрюмость. Тонкая верхняя губа, пухлая нижняя. Серые глаза и нос, который мама называет аристократичным. Можно увидеть, что у него внутри, потому что кончик вздернут кверху. Приходится высмаркиваться чаще остальных, иначе все противное будет заметно. Еще могу похвастаться хорошей кожей и надменными бровями, с которыми я не согласна: высокомерность мне чужда. Я не враждебна к людям, но голос у меня довольно низкий. Неприветливый. И даже монотонный. Я не пищу.

Удостоверься, что клиент уверен. Уверен на все сто процентов.

В школе я не возникаю, делаю задания и стараюсь не привлекать внимания. У меня есть люди, которых, наверно, можно назвать друзьями. С ними я обедаю, болтаю и так далее. Хотя большую часть времени я просто слушаю. Они меня не знают. Они знают ту девочку, которую я им показываю. Меня, которая не я, но выглядит как я.

В группу я вошла легко, и теперь от них не отличаюсь, как монетка в стопочке других монет, что в игральном автомате, где лежат игрушки. В смысле одна я выделяюсь, но с ними я как в камуфляже. Вопросов они не задают. Люди любят говорить лишь о себе. Эта группа знает о моей работе, о прежней школе и кое-что о Томе. И хватит.

Я думаю, мне этого тоже бы хватило. Так проще и яснее. Определеннее. Как вода, я бы плыла по жизни, если бы все было так, как я рассказываю им. Дни, недели, месяцы прошли с тех пор, как я приехала сюда, медленная и очевидная. Нервная и одинокая. Обедая, я рада, что освоилась.

И вот теперь оближи губы и приступай к работе.

Ночь. Мне можно не пытаться не шуметь, не нужно притворяться, что я сплю. Мамы дома нет. Машины, разговоры, кошки, мусорные баки — звуки снаружи льются в уши, ждут, пока я их переварю, распределю по категориям. Серый шум поет мне колыбельную.

Наш новый дом немытый, грязный. Потертый клон других домов в округе. В нашем районе дешевая аренда, живут тут в основном студенты, приезжие и прочие товарищи, сводящие концы с концами. Я так устала от сведения концов, решила я, разглядывая трещины на потолке, рисующие сердце, дерево, созвездие. Устала от счетов, балансов, плюсов и минусов.

Минус: все плохо.

Плюс: все лучше, чем раньше.

Глаза слипаются. Последняя отчетливая мысль, взлетевшая в мозгу, пока я засыпала: счастлива ли я? Проснувшись, я не нахожу ответа. Иногда бываю. Может быть. Но не в темноте.

Болезненный и маленький рисунок

Вот что я рисую.

Девочку с огромными глазами, что держит ножны, словно это меч.

Силуэт руки, неловко растопыренные пальцы и тень, отбрасываемую ими.

Простое сердце, как на открытках, с цветами, голубями и стрелой, и надпись: «Кто угодно».

Причесаться. Хвост. Зубы. Глаза. Трусы. Легинсы и лифчик. Школьная форма. Крем для рук. Сумка. Ланч в упаковке. Завтрак. Посмотреться в зеркало. Она сегодня дома, но устала. Чмокнуть ее в щеку и уйти.

Лак на ногтях сдирается и выглядит дешево. Сижу в автобусе, слушаю свой Walkman, который мама принесла из благотворительного магазина. Надеюсь, что выгляжу как хипстер, а не нищая. Ни один знакомый мой не ходит с Walkman. Но мне он нравится — стена из музыки между мной и миром. И даже музыка мне не нужна, такую стену я могу построить просто так — это мой дар. Я могу вот так сидеть, отгородившись, и забывать о том, кто я такая и что делается у меня внутри и вокруг меня.

Я научилась этому еще малышкой. Этому и классикам. Ты в своем теле, но при этом далеко. Ничего не чувствуешь. Ты — это не ты. Другая девочка. Глаза закрой и сфокусируйся на том, где тебя нет. Думай о цвете, что бежит под кожей. Волны чернил рисуют розы, ветви и сердца.

Музыка помогает запустить этот процесс. Теперь он мягкий, для прогулок, дома и автобусов. Меня здесь нет, но я могу помыть окно или прочистить туалет. Как робот, который помнит, где он есть.

Когда я делаю домашку, музыка в плеере мне помогает сфокусироваться, шум из наушников перекрывает мир. Я всегда стараюсь выполнить работу хорошо, пускай мои труды никто и не повесит в рамочку. На колледж я вряд ли накоплю, даже со стипендиями. Которые мне вряд ли положены, учитывая, что папа неплохо зарабатывает. Не как банкиры там, но много. Иногда дает нам деньги. Чтобы с чистой совестью вещать, что нас поддерживает.

Она получит его деньги, когда начнется суд. То есть дата неизвестна. Развода ей придется ждать несколько лет, но можно официально оформить раздельное проживание. «Еще не так много времени прошло, — говорит она. — Я не хочу спешить».

Я спрашиваю, не собирается ли она к нему вернуться.

«Нет, но…»

Я спашиваю, что значит «но».

«Я не хочу, чтоб выиграла она».

Не то чтобы я собиралась поступать, но хочется осознавать, что я могла бы, если бы хотела. Ходила бы на пары вместе с Томом, жила бы дома. Больше денег. Больше работы. Чтобы не чувствовать себя неправильной, когда разъедутся все мои знакомые. Поэтому я учу уроки, даже если времени свободного чуть-чуть.

Разрывы в коже обычно заживают. Они недолговечны. Чтобы оставить шрам, нужно резать глубже. Мало кто, правда, понимает, насколько наша кожа необычна и сложна. Слойка из плоти. Складки древних кружев. Дырявые, твердые, сухие.