Дейрдре Салливан – Чернила под кожей (страница 17)

Теперь тебе лучше?

Глаз, якорь, сердце, ангельские крылья, паутина и паук.

Ты сделаешь своего будущего мужа счастливым, милая. А не как твоя мама со мной.

Прилетать обратно и шепотом рассказывать Медведице о своих делах. Ее ухо словно одеяло. Раскаты одобрения и смеха.

Если кто-то тебя обидит, скажи мне, и я все исправлю.

Чтобы ей было интересно, я всегда буду упоминать о меде и других вещах, что нравятся медведям.

Слова, что мой отец говорил совершенно честно.

Может, я могла бы жить так, если б умерла в утробе матери. Если бы мир был не настоящим, а маленькой историей, которую мне кто-то рассказал.

Крутой способ пострадать

Татуировки на лице могут означать, что ты из банды или из тюрьмы, но есть у них значения другие. Часто такие татуировки осуждают, а мне нравятся. «Да мне плевать, — кричит твое лицо. — Во мне много интересного».

Так, теперь я знаю, чего Том хотел. Расстаться. Так не пойдет. Я не представляла, что так расстроюсь. Наверно, у него другая. Говорит, что нет, но я уверена, что врет. Зачем ему еще отказываться от наших без-обязательств? Говорит, почувствовал, что я хочу большего, чем он может дать. Что ему нужно разобраться в жизни. Что я не знаю, что такое жизнь, что я еще ребенок. Он печально глядел в окно, как мужчина в мыльной опере, который расстается с женщиной из мыльной оперы. Потом предложил мне чашку чая. Я умоляла его передумать, что не похоже на меня и очень унизительно.

Это последнее, что мне сейчас нужно. Хорошо, что у меня больничный. Том позвонил мне рано утром, сказал, что собирается на пары. Точно ложь, но ему нужна была причина, чтобы разговор закончился быстрее, чтобы поставить точку. Я согласилась на чашку чая и на ужасную секунду задумалась, не стоит ли рассказать ему о папе. Заставит ли это его остаться навсегда? Нет, если и сработает, то, может быть, на месяц. Я решила промолчать, а то еще будет обвинять меня в манипуляциях эмоциями.

Том говорит, что его во мне что-то очень злило. Будто я не с ним, а когда с ним, то я ему не нравилась. Что физически я не его типаж. Он не рассказывал это все подряд — только когда я начинала спорить, что бесполезно, потому что нытье не очень убеждает не расставаться. Возможно, нужно было соблазнять. Но после его слов мне не хотелось.

С каждым предложением о том, что со мной не так, он отравлял наши отношения. Теперь я буду вспоминать только плохое. Голова болит, сердце болит, спина болит. Во мне столько вещей, которые мне не нужны.

Перманентный макияж — это татуировка. Не макияж. Иногда даже не перманентный. Да и используют не совсем чернила.

Когда у нас был секс. Мне нужно это чувство. Но мне хотелось бы испытывать его ровно с одним человеком, потому что я не хочу спать с кучей людей, пока не повзрослею достаточно, чтобы наслаждаться по-настоящему и жить отдельно. Том жил так близко. Мне нравилось, что к нему можно сбежать от школы и из дома. Сбежать от жизни. Я так занята, а Том, он так не занят. У него в гостях я была свободнее. Могла дышать и не планировать.

Он держится годами, брови сохраняют форму. Их арку не смоют пот и дождь.

Мама сегодня дома, в своей комнате. Спит, кажется. В три часа дня. Наверно, плохое настроение. Я громко плакала и все такое. Она не заходила, но это нормально. Для нее. Говорит, чтобы я побыла одна, но на самом деле просто не хочет разбираться с моей драмой.

Но вся эта ситуация немножечко ее вина. У нее был выбор, она вышла замуж за отца.

Необязательно было приносить в свой мир ребенка, чтобы его растил настоящий психопат. С первого дня жизни у меня не было выхода. Я знаю, она не виновата в его поступках, но она предоставила ему возможность. Если мужчина избивает свою жену, кто в здравом уме оставит его сидеть с детьми? Ответ один.

Черные линии подчеркивают веки. Иголки на самых тонких и уязвимых частях тела, но совершенно безопасны, если их очистить. Если они грязные, а руки без перчаток, вот тогда можно волноваться. Всякое передается и вредит. Ты заболеваешь до смерти или становишься уродом.

Ужасно в женщине. В мужчине.

Когда делаешь татуировку, нужно бережнее относиться к чужому телу. И к своему. Нужно быть свежим, чистым, и протертым, и покрытым латексом.

Интересно, как выглядел бы мой брат. Я никогда его не видела. Просила, но посчитали, что это неправильно. Хотя к тому моменту я видела гораздо хуже. Ему исполнилось бы десять. И, наверно, он был бы с такими же проблемами в мозгу от короткой, но очень драматичной жизни.

Мы алкоголь храним в ящике с лекарствами. Когда ходила взять лемсип[7], увидела, что виски кончился. Виски — напиток очень стильный. Не стыдно им напиться. Сначала она покупала Irish Knights, дешевенький ликер. Добавляла в кофе, чай, какао вместо молока. Следующий шаг — хлопья на завтрак. Уморительно. Хотя на самом деле нет. Но какао было очень вкусное.

Ей нравится выпивать со мной порой, когда она забывает про обязанности материнства. Чтобы не чувствовать себя так одиноко. Пить одной напоминает ей об алкоголизме. Пить с ребенком, видимо, весело и общественно приемлемо.

Она настоящая легенда. Жаль, что легенда эта о Бабке-ежке, которая обедала детьми. Она, конечно, не настолько злая. Баба-яга в этой легенде — это папа, а маме просто невероятно грустно.

О Бабке-ежке мне рассказала Ливия на вечерней смене. Мы рассказывали друг другу страшные сказки. Я рассказала ей о мачехе, которая обратила детей мужа в лебедей. Потом разыскала Бабку-ежку в Интернете. Я думала, что Ливия шутила о доме на куриных ножках. У нее порою странное чувство юмора.

Линия за линией, вопросительный изгиб, бровь, как мадам из годов тридцатых. Хотел ли кто-нибудь такую бровь, что постоянно поднята и осуждает мир? Брови рассказывают многое. Они поднимаются и хмурятся. Манипулируют кожей на лбу, мнут ее, словно грязную простынку.

Мне тоже грустно, но от грусти я отвлекаюсь делом. Когда Том ушел, я сделала кое-что глупое, чего не делала давно. Я вскрыла Черную. У нее есть шов под юбкой между ног. Из куклы я достала ножик с деревянной ручкой. На животе нарисовала красную дорожку, вверх и вниз, от промежности и до груди. Словно хирург. Потом чертила линию за линией прямо поперек, как швы, как шрамы на монстре Франкенштейна. Мне хотелось засунуть руку внутрь, достать мое тупое сердце и уничтожить его, раздавить, кусать, жевать зубами, которые слегка неровные, но у нас нет денег на стоматолога, прости. Мне хочется дать тебе больше, но ты не можешь, никто не может и не станет, даже я сама, даже если проживу сто лет.

Можно татуировать глаза и брови, губы и мягкие места. Часто новые соски рисуют, это не сложно. Даже традиционалисты не видят в этом ничего плохого. Это исправление. Возвращение к тому, как надо быть.

Я не резала себя несколько лет. Иногда хотелось, но я это чувство подавляла и садилась рисовать. У меня есть та картинка, где я ребенок. Теперь я просто прорисовываю детали, решаю, где на теле ее разместить.

Есть в детях что-то грустное. Их так легко разрушить, уничтожить. Словами можно, если это твой конек. Ребенок любит всегда и безусловно. Они не знают ничего другого, дети. Они не знают, что мама с папой — люди, а люди все отстой и когда-нибудь тебя разочаруют.

Могу ли я обвинить Тома в совращении малолетних? Мне было всего пятнадцать, когда мы переспали в первый раз. Он сказал, что я красивая, а мне такого никто не говорил. Мне понравилось. Но опять-таки было и другое: «Ты некрасивая, когда ты плачешь». Это особенно задело, потому что я постоянно так стараюсь не заплакать, а когда не получается, я не хочу, чтоб мне устраивали конкурс красоты с другими, менее уродливыми версиями меня.

Им легко можно придать объем, просто используя цвета. Свет и тень. Иллюзия. А если хочется объем по-настоящему, хирург создает кожный узелок, а потом художник его красит.

Для человека моих лет у меня очень много ненужных воспоминаний. Когда мне стукнет восемнадцать, я буду жить на пособие по безработице, найду себе квартиру и, может быть, работу, где не надо резать ветчину. Здесь все любят ветчину — наверное, тут нет евреев. Я никогда их не встречала. Те, кто едят всю ветчину, наверное, не вынесут смотреть на мою окровавленную кожу и мою машинку. Это единственная почти нормальная вещь в моей жизни. У меня есть хобби. Как персонаж из книги Энид Блайтон[8]. Скоро — добрый дядя и неожиданное приключение!

Звучит как слоган фильма про инцест. Не то чтобы их много. Людям не нравится такое даже в контексте шутки. Может, если шутка больше про грубость, чем про шутку.

Иногда я размышляю, нравлюсь ли я своим друзьям. Я получила пару сообщений в духе «ак дила?» от Джоан и несколько правильно написанных от Шейлы, которая ставит запятые и кавычки везде, где нужно или кажется, что нужно. Я ответила страдающими смайликами и парочкой счастливых, потому что я не в школе. Они считают меня другом, но они меня не знают. Я — не только я, но и то, через что прошла я. И пусть я не хочу, чтобы меня как человека определяло все, что со мной делали другие, порою кажется, что это неизбежно. Я боюсь, что вечно буду ненавидеть человечество. Вплоть до себя. Особенно себя.

Есть бесчисленное множество оттенков. С мягкими и красочными именами. Грядка земляники. Нежный румянец. Капучино. Можно изменить родной цвет на другой. Как хочешь. Ты рад, что жив. Так живи и радуйся.