Дейрдре Салливан – Чернила под кожей (страница 11)

Моя подушка пахнет высохшей слюной, но, когда я скидываю туфли и забираюсь под одеяло, мне все равно уютно. Мама оставила мне список дел, но выполнять их я не буду. Пусть делает сама. Я тут не в отпуске и не собираюсь пылесосить, и чистить туалет, и печь лазаньи. Я болею. Имею право поболеть всего денек.

Ирезуми — это знак, что человек состоит в якудза. Страшные они. По крайней мере, так считает Голливуд. Но ирезуми есть не только у якудза. Воины, маски кабуки, герои, карпы и драконы.

Вот что моя мама говорит совершенно честно:

«Люблю тебя».

«Ненавижу ее». О Брэде.

«Хочу, чтобы все было гораздо проще».

«Нам было плохо с ним. Нам лучше без него».

«Ты должна мне больше помогать».

«Я не справляюсь».

«Где моя сумка, кошелек, мобильник и ключи?»

«Как дела в школе?» Ждет, что я отвечу: «Хорошо».

«Конечно, все с тобой будет в порядке. Ты молодая».

«Хочу, чтобы…» — и говорит свое желание.

«Школа важнее, чем твоя работа».

«Закрой капкан».

«Не одолжишь полтинник до конца недели?» И никогда не возвращает. Мы обе это знаем и обе притворяемся, что в этот раз она вернет.

«Саймон к нам зайдет». Это значит «приберись».

Не нужно быть преступником, чтобы оценить историю татуировок. Но, может быть, и стоит. Сильнее станет смысл в линиях на коже.

Я сделаю все завтра. Обещаю. Засыпаю под звуки радио — чтобы не быть в комнате одной. В комнате светло. Мои шторы почти не помогают и пропускают свет. Темно в сознании, голове несладко, как будто бутылку водки я поглотила без остатка. Почти что Китс.

Я стараюсь что-то выучить — порою получается. Я знаю, что Китс умер молодым. Интересно, потонул ли он в соплях, как я сейчас? Это была бы очень неподобающая смерть. Если я умру, я хочу обратиться в пепел, как вампиры по телевизору. Пуф! — и нет меня. Никаких телесных жидкостей, ничего не надо оттирать. Пропылесосить раз ковер, потом еще раз для верности. Очистить пылесборник — и я исчезла. Я не хочу, чтобы меня кремировали или хоронили. Я хочу просто исчезнуть.

Воины часто делали татуировки. Чтобы устрашать врагов. Воины на воинах. Ты терпишь боль, а значит, ты силен. Я не согласна. Ты не силен. Ты ранен. Это не делает тебя особенным. Но это красиво.

На простынях моих изображен бойз-бэнд из девяностых. «Бэкстрит Бойз». Лица сияющие, гладкие. Я их купила ради шутки в секонд-хенде. Теперь это моя новая кукольная гильдия, единственные парни, которых я пущу к себе в постель. Том к нам заходил, но наверх не поднимался. Б кровати не был. Я притворяюсь, что это чисто из практических соображений: моя кровать меньше, чем его, плюс конфиденциальность — мама часто дома. Мне нравится, что эта комната моя. Никаких парней, и точно никаких мужчин.

Я не хотела забирать простыни из дома. С вещами в секонд-хенде нужно обходиться осторожно: с ними можно принести клопов, чесотку и прочих вшей. Никогда не знаешь, кто пользовался ими до тебя. Хотя, например, кассет бояться нечего. В конце концов, я же их не ем. Вот одежда, шторы и постельное белье — другое дело. Их нужно замочить в дезинфицирующем средстве, а потом стирать в машинке на правильных настройках. Горячая вода для полотенец и белья, но не для вещей с пометкой «только ручная стирка» или «химчистка».

Кое-что из дома мы все же взяли. Телевизор запасной, полки, полотенца и все такое. Диван. Не люблю на них смотреть. Я знаю, как глупо было бы оставить все ему, но эти вещи напоминают мне о прошлом, и мне это не нравится.

Мама хотела взять компьютер, но он не давал, несмотря на то что купил ноутбук. Мне бы хотелось заработать на ноутбук. Подержанный стоит где-то двести. Если поторговаться. Можно накопить, если откладывать десятку каждую неделю почти полгода. Но мы не сможем. Деньги всегда куда-то тратятся. Я часто размышляю о том, что бы я купила, если бы могла копить. О телефонах и ноутбуках, музыкальных плеерах, об иглах и о коже. О литрах чернил.

У кельтов тоже были татуировки. Я представляю их с дикими рисунками на теле. Без крестов. До них. Звери, гривны, жир. Злобные вещицы, сплетенные так деликатно. Мечи и копья. Котлы и камни. Листва, деревья, нити золота и серебра.

Я засыпаю и наконец-то сплю без снов. В пустоте. Приятно.

Том звонит три раза. Очень хочет встретиться со мной. Я отвечаю, что болею, но он твердит: «Сегодня, обязательно сегодня». Не похоже на него. Я волнуюсь, но из дому выйти нету сил. Я отвечаю, что, если он хочет что-то мне сказать, пусть говорит по телефону. Мне слишком плохо, чтобы с ним встречаться. Рядом с ним мне хочется выглядеть красиво, что невозможно, когда голова трещит, полная соплей. Я не хочу, чтобы на меня смотрели, чтобы трогали. Хочу сидеть одна и смотреть глупые сериальчики. Закутанная в одеяло, сползаю с лестницы.

В детстве в одеяла меня не кутали. Друзей моих заворачивали в пледы. Они их нюхали, словно краску или клей, и сосали пальцы. У меня была кукольная гильдия, которая не всегда была ко мне добра. Я постоянно старалась угодить им.

Когда пришли христиане, их рукописи и рисунки оказались такими же замысловатыми и сложными. Я видела Келлскую книгу на экскурсии от школы. Пергамент, говорил учитель, делали из кожи маленьких телят. Мы млекопитающие тоже. Чем жертвовали мы ради искусства? Интересно, монахи использовали когда-нибудь собственную кожу? Я знаю, что в наказание они сдирали с себя кожу. Но это лишь начало, первый шаг. Как глубоко нужно лезвие вонзать, чтобы получить пергамент? Как скоро кожа отрастет и отрастет ли вовсе?

Мама в больнице лежала долго, поэтому отцу приходилось собирать меня в школу по утрам и все такое. Наверное, так оно и началось. Все эти купания. Сейчас мне странно думать, что у меня мог бы родиться брат. Ему было бы десять. Мама сказала, что он вышел целым. Мог бы выжить при нормальных родах, но мама ушиблась слишком сильно. При падении. Была кровь и какие-то кусочки. Папа не смог все оттереть. Я нашла немного за туалетом. Он сам убирался очень плохо, но сразу замечал, если мама пропускала пыльные углы и пятна на полу.

Мама грустила еще долго после того, как из ее крови вымыли весь яд. Ей не очень-то хотелось приносить в наш дом еще одного ребенка. Она отцу это часто говорила, когда они ругались. Поэтому смерть сына стала как бы ее виной.

Пока мама была в больнице, я спала с ее ночнушкой. У меня болел живот, когда я думала о маме и об умершем ребенке. Его не хоронили. Не знаю, что с ним сделали. Мы никогда не видели его маленькое тело. Мама сказала, что он был меньше всех остальных детей. Крошечный, но с волосами, прозрачными, прямо как ее. Мои волосы того же цвета, что и у папы. Блондинистого, но при этом почти красного. Все говорят, что цвет красивый, но я так не считаю.

Есть что-то в нас такое, что заставляет рисовать на теле — на своем и на чужом. Талисманы, опознавательные знаки.

В «Антикварном шоу»[3] есть мягкий мишка, который стоит две тыщи фунтов. Он очень хмурый и кажется каким-то жестким, как будто его больно обнимать. Мне нравится идея, что где-то в темном чердаке собственного дома можно найти что-то очень дорогое, эдакое сокровище. Спрятанную вещь. Чтобы продать ее и оплатить учебу. Работу бросить, пока экзамены идут. Было бы волшебно. Но мне бы в голову даже не пришло отдать вещицу с чердака оценщикам. Обычно же так не поступают, да? Ну, может, кто-то поступает, но нужно ли оценщикам платить? Берут они процент? Я бы знала ответы на эти вопросы, если бы жила в семье, которая хранит сокровища на чердаке. Еще я бы хотела быть наездницей великолепной и садовником. Интуитивно понимать, какая ложка идет к какому блюду и как обращаться к титулованным особам. Короче говоря, британкой быть. Чердаки ирландцев — полная фигня. Там полно картошки и оружия. Плохой картошки и ужасного оружия — никаких вам сияющих мечей или антикварных пистолетов. Пики да палки. Пики — это палки с лезвием. Какой ажиотаж наверно был, когда их изобрели. Шампанское да поздравления.

Мне бы хотелось заиметь такого втайне дорогого мишку. И нормальные салфетки — в коробках, а не в рулонах, которые Лаура таскает из музея. Они огромные, эти рулоны, и на держатель не помещаются. Мама требовала, чтобы я тоже из школы притащила, но мне идея не понравилась ни капли. Смешная мама, любит халяву. Таскает сахарные пакетики из ресторанов, несмотря на то что ни она, ни я не пьем чай с сахаром. Пакетиками забит весь ящик. А еще пластиковыми столовыми приборами. Крепкими такими. Она использует их, чтобы выскребать грязь из-под душа, — так она мне говорит. Ни разу я еще не видела, чтобы она выскребала из-под душа грязь. Но порою у нее получается собраться с силами и стоять у меня над душой, пока я убираюсь и выскребаю из-под душа грязь, чтобы говорить мне, что я делаю не так. Оказывается, многое.

Папа так же поступал, но не со мной, а с ней. Он не давал советов, а ждал, пока мама ошибется, и начинал критиковать. Словно злая версия Переводчика с собачьего[4]. Вот только мама была женщиной, а не собакой, а Переводчик никогда собаку не избивал бы и не издевался бы над ее ребенком. Он вроде хороший дядька, этот Переводчик. У него «добрые глаза». Хотя судить о доброте по взгляду невозможно. Такое и про папу говорили. Кажется, это было на рождественском приеме у нас дома, и сказала это женщина с работы, с которой у него потом начался роман. Он был ужаснейшим отцом по многим пунктам, как я стала осознавать.