Дейрдре Салливан – 13 сказок лесов и морей (страница 3)
Прерывистое дыхание учащается и туманит стекло. Мои пальцы трогают холодную поверхность и вычерчивают узор – лист, другой, наконец-то оторвавшиеся от ветвей… Рукавом стираю рисунок.
Снаружи царит непроглядная тьма, кричит, будто в страхе, какое-то животное. Звук этот доносится издалека, и я пытаюсь не слушать. Снег по-прежнему чист, но кажется, будто это сумрак оставил свой след на земле. Когда он стает, то вся правда откроется. Тяжесть этого зрелища трудно будет выдержать. Правда всегда обжигает. Плохая способность – замечать слишком многое. Раскрой глаза пошире, и сам не заметишь, как кто-то вспорет тебе живот. В лесу хорошо блуждать, если у тебя есть план. Красивые дети прячут лица, пачкаются зеленым соком травы, посыпают мхом головы. Пытаются скрыть запах мягкого хлеба и дешевого вина – подарки, которые несут. Они прячут подарки, словно стыд.
Мне никогда даже мысли не приходило, что я могу быть беременна. Мои ребра голодно торчат, острые, словно ножи. Моему чреву неведомо, как можно взрастить что-то маленькое, беззащитное, живое. Мужу бы хотелось ребенка. Не само дитя, а все, что с ним связано. Интересно, что бы сказали люди в деревне? Должно быть, восхищались бы его силой и плодовитостью: надо же, он – сильный и плодовитый мужчина, смог сделать фарфоровую куколку сосудом для своего ребенка. Заполнить ее до краев крошечной копией самого себя. Множество маленьких, сильных, вечно голодных, жадно кусающихся мальчишек – вот чего бы ему хотелось. Мальчишек, ни капельки не похожих на меня. Впрочем, дочь, как и он, я сама не хочу. Выскребла бы ее до красной крови на снегу. Я редко кровоточу, но ради нее я бы постаралась, не страшась боли, не считая капель.
А после я бы еще подождала, отгоняя воронов. Мальчик был бы слишком сильным, чтобы его убить. Вечно сопливый, вечно голодный, он бы высосал из меня всю грусть, оставил лишь пустую оболочку, медлительную, безжизненную, состоящую лишь из пепла и еле уловимого дыхания. Большое сердце моего мужа разобьется, если он заподозрит меня в подобных мыслях. Но могут ли мышцы разбиться? Нет, он бы поглотил меня. Поглотил целиком…
Я знаю, что нужно делать, чтобы быть в безопасности. Держаться тропинки, точно ставить ноги, одну за другой. Наполняю корзину едой для мужа. Укрываю ее кухонными полотенцами, коричневой бумагой. Хлеб, эль, сыр, мясо и яблоки. Все, что можно есть большими кусками. Его обед всегда такой огромный. Мой муж ест так же, как шагает, – размашисто, бесстрашно, с топором на плече. Он еще не дома, но все уже готово. Он еще не пришел, но все чисто, аккуратно и на своих местах. Мои мысли порхают где-то далеко, но делаю я все четко. Я не знаю, что случилось бы, реши я хоть что-то изменить. Пламя слабо колеблется, лижет решетку, а дрова – сердце камина – уже наполовину обратились в пепел. Ладно, этого хватит, даже ему, замерзшему и голодному после целого дня работы. В доме уютно, как и всегда: на столе сытный ужин, огонь весело трещит в камине, его послушная, красивая жена медленно прядет шерсть. Вот что любит видеть мой муж. Сыпет пословицами про труд и удочки. Дает указания и иногда грустит, когда видит, что мои руки становятся шершавыми и мозолистыми от домашней работы. Тогда он неодобрительно щелкает языком и натирает их маслом. В нем есть столь редкая в мужчинах доброта. Интересно, счастлив ли он? Небо вбирает темно-голубые тона и ночь преследует день. Скоро я услышу стук его подбитых гвоздями сапог, все громче и громче. Скоро, но не так быстро, чтобы страх перед его приходом мог остановить меня. Еще есть время. Не слишком много, но все же время есть.
Когда я была маленькой девочкой, бабушка дарила мне гостинцы. Что-то можно было съесть, что-то надеть. Я больше не маленькая девочка, умею шить, прясть, вязать сама. Мои руки такие умелые, что могут приготовить множество вкуснейших яств буквально из ничего. Закуски, десерты – мне все по плечу. Мой голос мягкий и нежный. Мое тело упругое и гладкое. И все же… Когда я была маленькой девочкой, что-то случилось со мной в лесу. Немало хорошего происходило со мной до того дня, а тогда приключилось нечто странное, то, что лучше всего было бы забыть. Возможно, это не то, что я думаю… Иногда мне хочется снова стать ребенком, а иногда женщиной, сотканной из снега.
В тайнике под половицами что-то есть. Хорошо спрятанное, но я все равно нашла. Он своими могучими руками с пальцами, похожими на сардельки, построил этот дом, большой и прочный. Но именно я драила его каждый день с тех пор, как меня, несчастную малышку, спасли и привели сюда. С тех пор, как я стала его невестой. Теперь я знаю секреты этого дома, все закутки и уголки лучше, чем он. И в конце концов я нашла ту ужасную вещь, что он спрятал. О, теперь она мне кажется чудесной, мягкая и жесткая одновременно, бесстыдная. Она пахнет кожей и чуть-чуть кровью, она словно дышит. Наконец-то согревшись, я развязываю тесемки своей сорочки. Вещь за вещью, я тщательно раздеваюсь, не выпуская при этом из рук свое сокровище, старательно его расправляю. И вот оно уже обернуто вокруг меня, моего лица и тела. Оказавшись в пушистом коконе, я закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам. Мои острые, словно бритва, мысли, наконец перестают метаться в голове, становятся мягкими и плавными. Что-то тает. Что-то падает. Мое сердцебиение замедляется, моя утроба в безопасности. Я алчу чего-то, что знаю и не знаю. Струна натягивается и скоро лопнет, я чувствую это, но ничего не делаю. Мое лицо покрыто самой безопасной на свете оболочкой. Мембрана к мембране, я позволяю себе желать невысказанных вещей. Чужеродных вещей, блестящих под снегом, что по весне, скорее всего, окажутся просто замерзшей грязью.
В памяти остались цветы, прогорклые слюнявые языки, вылизывающие тебя начисто… Хорошо знакомое чувство опасности. Испуг жаждущей безопасности девочки, главное – двигаться быстрее, быстрее. Капюшоны – забавная вещь.
Обычно темные, так любимые палачами. Веки трепещут…
По свалявшейся шерсти пробегают мокрые соленые дорожки…
Приди и будь любима
Все женщины переживают тысячи маленьких смертей. И всякий раз сжимают в кулаке надежду, будто бабочку, которую нельзя отпустить.
Маленькая жизнь знает, что ей на самом деле нужно. Крошечное, быстрое существо, что двигается внутри, внизу.
Оно внутри тебя, но оно не твое.
Во всяком случае не все целиком.
Ты так давно хотела этого, становясь бледнее год от года. Они думали, ты заболеешь и умрешь.
Твой муж любил тебя. Вы с ним друзья детства. Пока росли, шли по жизни рука об руку, потом были поцелуи, кольца. Ты любишь его. Но в тебе так много любви, что его одного недостаточно. В твоем огромном сердце не счесть комнат. Ты всегда знала, что он будет рядом. Но ты хочешь большего. Оставить кое-что после себя – оставить ее.
Ты молишь и молишься, но каждый месяц видишь на белье кровь. Алое предупреждение. И мечта разбивается вдребезги. Каждый месяц.
Ты вешаешь венок из боярышника над кроватью, носишь фундук и лунный камень в карманах. Молишься Богу. Луне. Высокому камню с дырой посередине в центре деревни – его трогают беременные женщины. Ты трешь его рукой до тех пор, пока кожа не становится мягкой, будто тесто.
Ты молишься и молишь. Всему, что слышит. Отсутствие ребенка высасывает из тебя всю радость жизни. Причмокивает, тянет. Твой муж обеспокоен. Ты все, что ему нужно. Но тебе нужно больше, и ты хочешь дать ему нечто большее, чем ты сама. «Приди, живи во мне, – думаешь ты. – Приди и будь любима. Займи свое место. И дай мне уверенность в моем».
В ту ночь тебе снятся остроконечные белые фигурки, и ты просыпаешься с ощущением внутренней наполненности. «Маленькие звезды… – думаешь ты. – Это точно будет девочка. Мальчик был бы солнцем». Девочки вкрадчивей. Когда твой отец постарел, то сказал тебе: «Моя девочка, моя девочка, моя девочка… Мои сыновья покинули меня. Как замечательно, что у меня есть дочь». Ты обмывала его после смерти. Готовила тело. Несла ночное бдение. Оставленные без присмотра тела в этих краях могут быть опасны. Деревня вообще страшное место.
У мужа испуганное лицо, когда ты сообщаешь ему долгожданную новость. Но это страх неведомого, который мешается со счастьем. Вырастить человека – непростая задача. Это тебе не картошку или кабачок посадить на грядке. Не так-то просто плести вены и кости. Твое обоняние обострилось, стало почти волчьим. И этот голод. Он так силен, что причиняет тебе боль. Грызет и не дает тебе покоя, непрестанно подтачивает твои внутренности. Он грызет тебя, будто острыми зубами, по силе с ним может сравниться только гнев. Это истощающая боль, которую невозможно подавить.
Ты безумно жаждешь, так, что рот полнится слюной, молока от особой коровы. Ангус, черная, как уголь, с большими темными глазами. Тихая, стесняющаяся людей и их рук. Она родила теленка прошлой весной. Ты видела его рождение: после всех мучений на свет появилось нелепое, какое-то все скрученное-перекрученное существо. Такое маленькое и худое, никаких мышц, одни лишь кости. Ты помнишь его так, как будто это было вчера. Помнишь кровь на траве. Он прожил час. Ты гладила его тогда, и ты почувствовала его последнюю судорогу, которая прошла по твоей руке и отдалась в сердце. Так не должно быть, подумала ты. Так быть не должно. Ведь человеческие дети тоже не всегда рождаются красивыми и сильными, но они выживают. Даже такие вот, скрученные внутри и снаружи. Неспособные двигаться или говорить. Когда ребенок внутри – он загадка. Плавает себе в темноте, как угорь. Ты чувствуешь его, но контролировать не в силах.