Дэйки Като – Убийство в «Доме цветущей ивы» (страница 1)

Дэйки Като

Убийство в «Доме цветущей ивы»

Глава 1. Красные фонари квартала Гион

Ночь в квартале Гион не спит никогда. Даже в часы, когда последние гости покидают места развлечений, а усталые гейши снимают тяжёлые парики и опускают веера на лакированные подносы, квартал продолжает бодрствовать. Он дышит отблеском бумажных бомбори1[1], плеском воды в каменных чашах у входа, редким отзвуком шагов по мокрому камню. Воздух остается густым от аромата жасмина, сакэ и чего-то неуловимого – смеси страсти, тщеславия и одиночества.

Гион – это не просто улицы с фонарями и чайными домами. Это – ханамати, «мир цветов и ив», один из самых таинственных районов Киото, где живут и работают гейши. Здесь время течёт по своим законам, а реальность приукрашена тонким слоем поэзии, музыки и недосказанности. В Гионе не продают удовольствия, как думают многие. Их преподносят как искусство – и только тем, кто достоин.

Ханамати – это замкнутый мир. Гейша, принадлежащая к Гиону, почти никогда не выступает за его пределами. Её имя, её танец, её улыбка – всё это остаётся внутри, за деревянными фасадами, за занавесками из рисовой бумаги, за решётками сударэ2[1], скрывающими внутренние дворики от глаз прохожих. Чтобы попасть в очайя, чайный дом, где гейши развлекают гостей, нужно не просто заплатить. Необходимо иметь рекомендацию. Лучше – от постоянного клиента. Ещё лучше – от того, чьё имя известно хозяйке. Без этого даже самый богатый торговец может годами стоять у дверей, так и не услышав звона колокольчика, возвещающего: «Вход разрешён».

Но ночь еще в начале пути. Она начинается с тихого стука деревянных сандалий по энгавам3[1]. Гейши и их младшие ученицы, майко, спешат обустроить все необходимое для приема клиентов в очайя, неся веера, кото4[2], иногда – бутылки с самым дорогим сакэ. Их кимоно шуршат, как листья осенью, а в волосах поблёскивают гребни из черепахового панциря и серёжки с жемчугом. Они не смотрят по сторонам. Не улыбаются прохожим. Их мир – внутри. Их долг – быть безупречными. Их тайная миссия – оставаться недосягаемыми.

В самом сердце квартала Гион, хотя и чуть в стороне от самых оживлённых его переулков, стоит «Дом цветущей ивы». Это учреждение с репутацией, долгой историей и строгими правилами. Здесь учат не только танцевать и играть на инструментах, но и слушать то, что не говорят вслух, видеть то, что прячут за веером, и молчать о том, что лучше забыть.

Его фасад скромен, без вычурной резьбы, но сведущие в удовольствиях знают: именно сюда приходят те, кто ищет не просто забав плоти, а изысканности. Здесь подают клиенту не просто тело – подают момент.

Именно в этом доме, в эту ночь, нарушится закон ханамати. Потому что смерть не спрашивает разрешения входить. И красные фонари, висящие над воротами «Дома цветущей ивы» вскоре погаснут…

Риоко, старшая ученица окайя5[1], в эту ночь не была занята. Её гость отменил встречу – редкость в сезон фестивалей. Вместо того чтобы сразу лечь спать, она прогуливалась по внутреннему дворику. Луна висела низко, облитая серебром, и отражалась в пруду, где медленно кружили карпы. Всё было спокойно. Даже ветер не шевелил ветви ивы.

Но внезапно – звук.

Сначала – глухой удар, будто упала деревянная подушка. Затем – короткий, прерванный выдох. Не крик. Не стон. Просто… звук, который не должен был прерваться так резко.

Риоко остановилась. Её тело мгновенно напряглось, но лицо, выученное годами дисциплины, осталось спокойным. Она помнила: в «Доме цветущей ивы» не бегают, не кричат и не паникуют.

Девушка поднялась по лестнице, ступени которой не скрипели – их смазывали маслом каждую неделю. На втором этаже располагались комнаты для ночёвок. Сегодня в третьей, самой большой, с видом на сад камней, должен был остаться гость. Важный. Он прибыл под вечер в сопровождении двух слуг, одетый в кимоно с едва заметным гербом – не самурай первого ранга, но явно не торговец. Его приняла лично Акико-сан. Юки, младшая ученица, получила честь развлекать его.

У двери в третью комнату Риоко остановилась. Сквозь сёдзи6[1] не пробивался свет. Обычно в это время ещё горела лампа-андон, и слышалась тихая музыка или шёпот. Сейчас – только тишина. Плотная. И какая-то… неправильная.

Она постучала.

– Юки?

Ответа не последовало. Вздохнув, Риоко осторожно сдвинула дверь.

Комната была в беспорядке. Циновки сдвинуты с места. Подушка для сидения перевёрнута. На полу – лужа сакэ, тёмная и блестящая в лунном свете, пробивающемся сквозь решётку окна. Рядом – обрывок пояса: дорогой, с тонкой вышивкой, но порванный, будто его вырвали с силой.

И тело.

Мужчина лежал на боку, лицом к стене. Его кимоно было растрёпано, рукава задраны. Одна рука вытянута вперёд, пальцы сжаты в судороге. Другая – прижата к горлу.

Риоко подошла ближе. Сердце билось быстрее, чем обычно, но дыхание она держала ровным. Гейша не имеет права терять контроль – даже перед видом смерти.

Глаза Риоко торопливо изучали увиденную картину, словно она захотела потом, по памяти, перенести ее на хост…

Лицо – искажено. Губы синие. Глаза полуприкрыты, но в них застыло удивление, почти недоумение. На шее – тонкий, почти невидимый след. Не от ножа, скорее, от чего-то тонкого и прочного. Шёлкового шарфа? Верёвки для волос?

Она осмотрела комнату. Окно – узкое, с решёткой, не открыто. Дверь – не заперта. Никаких следов взлома. Никаких посторонних запахов – только сакэ, лёгкий аромат благовоний и запах пота.

Юки нигде не было.

Риоко быстро вышла, закрыла дверь и задвинула засов снаружи – так учили в случае происшествия. Затем, не теряя ни секунды, спустилась вниз и разбудила госпожу Акико.

Старшая наставница вышла в простом халате, волосы растрёпаны, но взгляд – острый, как лезвие.

– Что случилось? – спросила она тихо.

– В третьей комнате… мёртвый гость, – прошептала Риоко.

Акико-сан молчала всего мгновение.

– Никому ни слова, – резко приказала она. – Никаких гостей. Запри все входы. И позови старшего слугу. Он знает, кого послать.

– Но, госпожа Акико…

– Что еще?

– Юки исчезла.

На этот раз Акико-сан выругалась. Такое с ней случилось впервые.

– Ладно, делай, что сказано, – пробурчала она.

Риоко кивнула. Она вернулась к лестнице, невольно взглянула на дверь в третью комнату. По-прежнему заперто. По-прежнему тихо. Слишком тихо для дома, где обычно ночь поет до утра.

В голове Риоко против её воли один вопрос закрутился вслед за другим: «Кто он был? И почему именно здесь, в "Доме цветущей ивы" его убили?» При этом она машинально отметила, что орудие убийства отсутствовало. Значит, убийца унёс его с собой.

За окном ветер колыхнул красный фонарь у входа.

– И погаси, слышишь, погаси все фонари, – бросила вдогонку Акико-сан.

В «Доме цветущей ивы» наступила тьма.

Глава 2. Тело под шёлком

Рассвет над Киото поднялся неохотно, будто и он чувствовал, что сегодняшний день не принесёт ничего доброго. Небо было серым, без единого проблеска золота, а туман, выползший из-за холмов Хигасияма, обвивал крыши Гиона, как погребальный саван. В квартале красных фонарей, обычно разбуженным уже к утру звоном вёдер и шорохом метёлок, стояла мёртвая тишина.

Слухи распространяются быстро, хотя никто и не знает как. «Дом цветущей ивы» словно вырезали из мира – ни звука, ни движения. Только двое слуг у ворот, бледные и напряжённые, следили за улицей, сжимая в руках посохи.

Утро в «Доме цветущей ивы» как будто и не началось. Никто не зажигал лампы в холле. Не подавали завтрак. Не играла на кото младшая ученица, как обычно в это время. Даже птицы в саду будто замолкли, чувствуя, что в доме произошло нечто, нарушающее хрупкий порядок мира гейш.

Внизу, в прихожей, тихо переговаривались слуги. Госпожа Акико заперлась в молельной комнате и это пугало их больше всего.

Риоко не спала. Сидела в малой гостиной, возле ироре7[1], в котором тлели последние угли. В руках – чашка тёплого чая. В голове – вопросы. Кто он? За что убили? Почему убили именно его? Где Юки?

Первыми появились слуги городского магистрата – трое мужчин в тёмных халатах, с печатями на рукавах. За ними – старший чиновник, худощавый, с лицом, будто вырезанным из сухого дерева. Он не представился. Просто вошёл, как будто дом ему принадлежал.

– Где тело? – спросил он, не здороваясь.

Акико-сан вышла к нему лично. Поклонилась глубоко, но без показной покорности.

– Ваш приход – честь для нас, но…

– Где тело? – перебил он.

Госпожа Акико замерла и ответила гостю не сразу. Она знала: каждое слово теперь может стать уликой против неё и её дома.

– В третьей комнате, господин, – наконец произнесла она. – Никто не прикасался.

Чиновник кивнул и поднялся наверх. Риоко последовала за ним на расстоянии, не отступая, но и не приближаясь. Внутри всё было так, как она оставила: дверь заперта, комната – в том же состоянии. Внутри – та же картина: разлитое сакэ, смятые циновки, порванный пояс. И тело. Неподвижное, бескровное. Слишком спокойное для убийства.

Чиновник остановился у тела, не касаясь его. Долго смотрел. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Хаяси Дайсукэ…

Имя повисло в воздухе, как тень. Риоко похолодела. Она слышала о нём. Хаяси – не просто самурай. Он был одним из немногих, кто имел право входить в кабинет городского магистрата без доклада. Он решал, кому продлевать лицензию, кого штрафовать, чей дом закрыть за «моральное разложение». Его боялись даже владельцы самых богатых окайя.