Дэвид Вонг – Что за чертовщину я сейчас прочёл (страница 36)

— Я знаю, что вам очень сложно это принять, но мы видели, что...

— Нет, это куда глубже. Всё это.

— Если у вас есть теория, то поделитесь с нами, пожалуйста.

Чейстити смотрела сквозь окно на ряд дверей мотеля, раскрашенных в разные яркие цвета. Должно быть, это задумывалось для создания атмосферы праздника, но сейчас вызывало ощущения печального и заброшенного цирка.

— Однажды, — сказала она, — я прочитала статью о паразите, маленьком круглом червяке. Он размножается, поселяясь в телах птиц, а затем птицы падают на землю, полные его яиц. И, понимаете, первоочередная задача этого паразита — попасть внутрь птицы. И, вот что он делает. Он заражает муравья. Это делает муравья большим и красным, и он становится похожим на ягоду. Затем он проникает в разум муравья и заставляет его подняться на дерево, чтобы затеряться среди других ягод. Прилетает птица и съедает муравья, принимая его за ягоду.

— Не понял, — сказал я.

Чейстити сосредоточенно вглядывалась в занавешенное окно номера, но за шторами не было ничего видно.

— Когда Мики забрали, первой вещью, которую я немедленно вспомнила, был седьмой день рождения Мики, два года назад. Я отвезла его в Пиццу Шапито. Я помню, что он испугался этих клоунов из стекловаты, которыми были напичканы стены, и нам пришлось уехать раньше. Я привела его домой и сделала ему жареного сыра. Он его обожает. Мы сидели на диване и смотрели мультфильм, где Крис Рок играет зебру, и животные пытаются сбежать из зоопарка. Кажется, тогда я смеялась больше, чем он.

Она замолчала, вновь уставившись на окно. Мы ждали, когда она закончит историю, но она просто смотрела в окно. Мне показалось, что занавесь дёрнулась, и что Мики, может быть, подкрадывался к нам.

И, в конце концов, Эми сказала:

— Два года назад? Это ошибка, Пицца Шапито была разгромлена, когда все крышей поехали, да ещё и мародёрствовать начали. И так с тех пор и не открылась.

Чейстити кивнула.

— У меня нет сына. У меня никогда не было сына.

Глава 13: Погодьте, что за блядство?

— Этого не может… нет. — возразил я, — Ещё час назад вы были абсолютно уверены в том, что у вас есть сын.

Она рассеянно кивнула.

— И у меня есть воспоминания об этом. О предыдущих восьми годах. Но это всё сплошная бессмыслица, если хорошенько об этом призадуматься. У него нет собственной комнаты в трейлере, что вполне можно объяснить пожаром на моём последнем месте жительства. Но помимо этого у него совершенно нет одежды и игрушек.

— Но… Как вы могли этого не заметить? Типа как, сразу же?

Она покачала головой.

— Видели эти телешоу о барахольщиках, в которых люди сваливают хлам в горы такой высоты, что уже не могут переходить из одной комнаты в другую? Семьи пытаются проводить с ними интервенции, но эти люди буквально не способны заметить мусор, неспособны обратить внимание на то, что что-то не в порядке. Ваш разум становится слеп к самым фундаментальным, базовым вещам. У меня есть кузина, которая весит шестьсот фунтов, но все мысли об этом вылетают из головы в обеденное время. А потом я задумалась об этом паразите. Всё, что собирается сделать этот червь — это убедить муравья в том, что он всегда был здесь, внутри него, и что вскарабкаться на дерево прямо к этим ягодам — именно то, о чём он мечтает. Несмотря на то, что он всем своим нутром должен понимать, что это самоубийство.

— Но люди — не муравьи, — возразил я, — Вы утверждаете, что эта штука появилась и убедила вас в том, что у вас уже есть сын, завершив картину внедрением в вашу голову тысячи воспоминаний о вашем совместном прошлом. Как это вообще работает?

— Воспоминания — это физические структуры в мозге, — парировала Эми, — Всё происходит в точности так, как с тем муравьём. Просто чуточку сложнее.

— Мы все могли почувствовать, как эти сикарашки пытаются вмешиваться в нашу историю, — сказал Джон, — Они не просто начинают выглядеть как мобильник, но внедряют в наши воспоминания мысль о том, что в действительности именно им и являются. Делают её в достаточной степени правдоподобной.

— Хуже всего то, что пёс, судя по всему, в конечном итоге не способен их выявлять, — отозвалась Эми, — Раз уж теперь мы уверены, что «Мики» — один из них…

— Это не первая его ошибка, — сказал Джон, — Он абсолютно не просёк, что тот плюшевый медведь, которого я выиграл на осеннем фестивале, был одержим. Просто продолжил с ним совокупляться.

— О чём ты? — уточнила Эми.

— Ты не помнишь историю с тем медведем? Это было когда я ещё жил в твой квартире на…

Эми запустила в волосы свою единственную руку и произнесла:

— Боже мой. Ты думаешь, что этот пёс был у тебя всегда.

— Эм… Что? — переспросил я.

Эми откинулась на сидении автомобиля.

— Я никогда не видела эту собаку до сегодняшнего дня. Мне казалось, что Джон просто присматривает за ней или что-то вроде того.

Я уставился на дверь комнаты мотеля.

— Нет. Просто… Нет. Это Собак. Они с Молли никогда не ладили. Однажды он пожевал твои сандалии.

— Я никогда не жертвовала обувью ради собаки.

За окном комнаты мотеля снова дёрнулась занавеска.

Джон возразил, обращаясь к ней:

— Нет, это… Они взломали твой мозг. Твой, не наш. Я всё помню. Это была собака Марси, она осталась со мной, когда мы расстались, потому что у её соседа по комнате была аллергия. Кучу времени назад, в тот же год, когда случилась та плохая зима и… вся эта херня начала происходить.

— Да, наверное, это Эми ошибается. Снова. — я обратился к Эми, — Помнишь ту ночь, когда все эти ребята ворвались к нам в поисках, эм, той штуки? И ты выбросила её в реку…

Она покачала головой.

— Я помню это, но там не было никакой собаки.

— Мы ходили с ним к ветеринару! Когда он нализался шоколадного фондю! — возразил Джон.

— У тебя есть рецепт?

— Разумеется, я… Погоди, нет, она нам его не выписывала.

— Мы не были у ветеринара той ночью, Джон.

Чейстити вклинилась в диалог:

— Если вы тщательно сфокусируетесь на внедрённых ими воспоминаниях, то сможете разрушить их, докопавшись до настоящих. Спрятанных там, в глубине. Видите ли, они совершили ошибку, выбрав в качестве цели меня. Можно заставить меня сомневаться в мире, но невозможно заставить меня сомневаться в себе. Мои воспоминания, фальшивые воспоминания, убеждали меня в том, что отцом Мики был какой-то парень, с которым я переспала, парень, которого я встретила на озере и который покинул город после первой же ночи со мной. Но я никогда в жизни не сделала бы ничего подобного: мужчина, который способен на такое, никогда не оказался бы в моей постели. Будь у меня ребёнок — настоящий ребёнок — я жила бы в лучшем месте. В лучшем городе.

Я уточнил:

— И ваши друзья, семья — они никогда не задавались вопросом, почему вы совершенно неожиданно начали вести себя так, будто бы у вас есть ребёнок?

— Я не разговариваю со своими родственниками и не особо социальна. Эта штука знала об этом. Я бы сказала, что она выбрала меня по причине. Но в конечном итоге у неё не вышло.

— Ладно, окей, — сказал Джон, — Давайте сфокусируемся на наиболее неотложной проблеме. Они оба здесь, в этой комнате, паренёк и собака, и ни один из их не является частью нашего мира. И что же мы, блядь, собираемся с этим делать? Просто уйдём?

— Если мы заставим его сбросить маскировку, мы можем, я не знаю, попробовать с ним поговорить? — предложила Эми, — Попробовать выяснить, чего оно хочет?

— Как мы вообще собираемся заставить его сбросить маскировку? — уточнил я.

— Мы должны заставить его захотеть это сделать, — ответил Джон, — Постой, пока он в собачьем обличии, он обязан вести себя, как собака? Может, я пойду туда и скажу: «Ох, ну. раз уж ты собака, разумеется ты не будешь против идеи слизнуть арахисовое масло с моих яиц».

— Возможно, простого понимания их сущности будет вполне достаточно, — предложила Эми.

— Жаль, что у нас уже нет Соевого Соуса, — сетовал Джон. — Он бы наверняка знал, что нужно делать.

— Что-что? — переспросила Чейстити.

Я ответил:

— Мы так называем одну, эм, субстанцию. Думайте об этом как о допинге для людей с паранормальными способностями. Или типа того. Это причина, по которой мы можем делать то, что делаем.

— Я на девяносто девять процентов уверен, что под Соусом мы смогли бы видеть сквозь их камуфляж, сквозь всю эту иллюзию, — предположил Джон.

— Так или иначе, — сказал я, — это всё лишь теория, потому что мы выбросили в реку наш единственный контейнер с этой штукой.

— Что ж, эта беседа была прекрасным способом использовать наше время, — отметила Чейстити.

— Итак, значит, мы заходим, говорим с этой штукой и пытаемся выяснить, чего она хочет, — сказал я, — И если она хочет питаться и, эм, размножаться за наш счёт, что мы будем делать тогда?

Мы все посмотрели на Чейстити. Только она могла это произнести.

— Мы убьём эту штуку. Это единственное лекарство от паразита, — она посмотрела на нас, — Есть идеи, как мы сможем это сделать?