Дэвид Вебер – Могучая крепость (страница 121)

Он всё ещё не имел понятия, кто его предал. Кто-то должен был это сделать. Хуже того, это должен был быть кто-то из его собственного ордена, и это было так горько, словно желчь на его языке. И всё же, как бы ему ни было противно смотреть правде в глаза, это был единственный способ, которым они могли узнать, где его найти в монастыре Святого Жастина. Только Орден Шуляра знал о потайных комнатах, секретном входе в дальнем конце тщательно скрытого туннеля. И это должен был быть кто-то из его приближенных, кто-то, кому он доверял, потому что этот навечно проклятый предатель Гарвей точно знал, кого нужно схватить. За одну ту злополучную ночь, он и другие предатели из Регентского Совета полностью обезглавили — нет, полностью уничтожили — организацию сопротивления, которую Веймин так тщательно и кропотливо создавал. У него скрутило живот — в буквальном смысле; он даже сейчас чувствовал, как тошнота подкатывает к животу — когда узнал, что уроженцы Корисанда, люди, которые утверждали, что любят Бога, сознательно и намеренно разрушили единственное в Менчире организованное сопротивление грязи, яду и лжи проклятых еретиков-отступников, которые служили «Церкви Черис».

Он подавил тошноту и заставил себя глубоко вдохнуть, открыв глаза и снова уставившись на виселицу.

Завтра настанет его очередь подниматься по этой лестнице. При этой мысли он почувствовал, как страх подступил к горлу, но гнев снова взял верх над страхом. Он был готов умереть за Бога и не извинялся за то, что защищал истинную волю Божью, Его план для всех людей, от нечестивой лжи и извращений. Но он был рукоположенным, посвящённым священником. Он не был уголовником, или случайным преступником, чтобы быть повешенным неосвященными руками светской власти — даже если бы он на один удар сердца признал законность этой власти! Писание делало это кристально ясным. Только Мать-Церковь имела власть над своим духовенством. Только она могла назначить им наказание, и только она могла привести его в исполнение.

Но у них есть ответ и на это, не так ли? Его губы растянулись в оскале, а пальцы, сжимавшие нагрудный скипетр, побелели. Гражданские власти не могут повесить священника? Очень хорошо, просто лишите его сана!

И это было именно то, что они сделали. Отлучённые от церкви предатели осмелились — осмелились! — лишить сана священника, рукоположенного Великим Викарем в самом Храме. Они поставили свою проклятую Шань-вэй гордыню и высокомерие превыше всего, выше Архангелов и даже самого Бога, и сказали ему, что он больше не Божий священник. Что они — они — признали его преступником не просто против светских марионеток Черис, но и против закона Божьего. Они заявили, что казнь предателя Хаскенса была не правосудием Инквизиции, а простым убийством. И этот ещё больший предатель, Гейрлинг — «архиепископ Клейрмант» — на самом деле вышел перед судом и заявил, что он, Веймин, как тот, кто приказал осуществить казнь, нарушил своими действиями чистоту духовенства. Гейрлинг, клятвопреступник, отлучённый от церкви, вынес приговор законному интенданту Корисанда и, грубо и еретически нарушив все священнические законы, изгнал Веймина из рядов духовенства Церкви за «пытки и убийство собрата-священника, брата и невинного дитя Божьего».

Веймин не мог поверить, что кто-то может иметь такую наглость и дерзость перед Богом, чтобы претендовать на право делать что-либо подобное. Однако «архиепископ» именно это и сделал, и светские власти согласились с его приговором. В действительности, они аплодировали этому.

Он понял, что его зубы снова скрипят, и заставил себя остановиться. Это было нелегко. У него выработалась эта привычка за пятидневку заключения, и он мрачно, без юмора улыбнулся, подумав, что, по крайней мере, ему не придётся слишком долго беспокоиться именно об этой проблеме.

Он оттолкнулся от окна и медленно прошёлся взад и вперёд по своей камере. Он предположил, что тут было получше, чем в других камерах, но, опять таки, это была камера обычного преступника. Десять футов в ширину, с узкой койкой, одним столом, стулом, кувшином с водой, умывальником, помятой чашкой и ночным горшком. Так же была копия Святого Писания, которую они так милостиво разрешили ему. Строгая экономия была ещё одним преднамеренным оскорблением, способом подчеркнуть их презрение к человеку, который был избранным защитником Матери-Церкви.

В конце концов, однако, у них не хватило смелости — или наглости — по-настоящему придерживаться убеждений, которые они так громко провозглашали. Эйдрин Веймин слишком хорошо знал о наказаниях, которые Книга Шуляра предписывала любому, кто был виновен в преступлениях, за которые его осудили. В действительности, то, что было сделано с предателем Хаскенсом, было далеко от полноты этих наказаний; это просто было лучшее, что можно было сделать за то время и с помощью доступных инструментов.

Веймин был шуляритом. Если кто-то и знал это, так это он, и он не собирался притворяться, даже перед самим собой, что не был молитвенно благодарен им за то, что они были слишком трусливы, чтобы подвергнуть его Допросу или назначить Наказание Шуляра. Одной мысли о колесе, дыбе, раскалённом добела железе — о кастрации и ослеплении, о том, что ему вспорют живот и вытащат кишки живьём, а затем сожгут — было достаточно, чтобы напугать любого мужчину, и это было правдой. Шуляр ввёл эти наказания не столько для предотвращения подобных преступлений, сколько для наказания за них. И всё же, если бы «архиепископ Клейрмант» и его Регентский Совет действительно обладали мужеством в своих убеждениях, они бы вынесли постановление о полном Наказании Шуляра за его предполагаемые преступления, а не ограничились бы простым повешением.

Его губы презрительно скривились, когда он вспомнил то, что «Церковь Черис» называла допросом. Они отказались использовать даже самые мягкие методы Инквизиции. Лишение сна, да, и бесконечная смена следователей, спрашивающих одно и то же снова и снова. И он должен был признать, что они вытянули из него больше, чем он ожидал. Хотя это было главным образом потому, что они уже и так много знали. Оказалось гораздо труднее, чем он когда-либо предполагал, не отвечать на их вопросы, когда они уже продемонстрировали, что знают по крайней мере две трети ответов, до того, как они начали задавать свои вопросы. И по мере того, как нарастала усталость, становилось всё труднее и труднее предотвращать выпадение мелких кусочков и осколков информации.

«Но они не добились от меня полного признания, — мрачно подумал он. — Они не раз подходили ближе, чем когда-либо предполагали, но так и не поняли этого. По крайней мере, этот секрет не был раскрыт. Они знали — или были уверены, как подозревала Шань-вэй — кто отдал приказ, но у них, очевидно, не было никаких доказательств этого, и Камминг, по крайней мере, должен был сбежать. Этот ублюдок предал бы меня через минуту, если бы предложение было правильным. Но они так и не заставили меня признаться в этом — ни разу! — Его глаза вспыхнули мрачным, ненавидящим торжеством — и презрением к своим врагам — при этой мысли. Дураки. Любого можно заставить признаться при должном убеждении, Инквизиция знает, как этого добиться! Если бы они захотели провести Допрос, они бы вытянули это из меня, как бы я ни старался сопротивляться, но эти трусы этого не сделали».

Светские власти были более склонны применять… строгие методы. В действительности, Веймин был шокирован готовностью простых солдат наложить на него их грубые, нечестивые руки. Похоже, предатель Хаскенс были даже более популярен среди войск Гарвея, чем среди основной массы граждан Менчира. Открытая, пылающая ненависть в их глазах, когда они узнали, что Веймин приказал похитить и казнить священника, ошеломила интенданта, а последовавшие за этим удары кулаками и ботинками были ещё хуже. Он был избит, в синяках, истекал кровью, полуголый и почти в полубессознательном состоянии, когда капитан, два лейтенанта и четверка сержантов в кожаных доспехах спасли его. И был раз или два здесь, в тюрьме, когда один из его тюремщиков помогал ему «упасть», или двое из них жестоко и методично избивали его, не оставляя синяков там, где их мог кто-нибудь увидеть.

Сначала он думал, что солдаты, ответственные за эти действия, на самом деле действовали по чьему-то приказу. Что они были истинным лицом благочестивого публичного отрицания методов Инквизиции «Церковью Черис». Но постепенно он пришёл к выводу, что ошибался. Во-первых, потому, что это было как бессистемно, так и нескоординировано и неэффективно. Любой хороший Инквизитор справился бы со всем этим гораздо лучше, гораздо эффективнее, даже не подвергая заключённого официальному Допросу. В конце концов, Веймин делал именно это по меньшей мере дюжину раз во время своего собственного послушничества.

Но, во-вторых, и, вероятно, это было ещё более убедительно, по крайней мере трое его тюремщиков, которые были ответственны за «особое обращение» с ним, были строго наказаны их собственным начальством. Это не остановило случайные оскорбления, но он был убеждён, что их наказание было настоящим.

Когда он, наконец, принял это, он испытал два противоречивых чувства. С одной стороны, это было ещё более глубокое презрение к его похитителям, за их трусливый отказ эффективно допросить его даже под прикрытием «случайных» действий простых солдат. Но с другой стороны, его всё ещё шокировало и смущало осознание того, что солдаты делали это самостоятельно. Что солдаты были так разъярены смертью Хаскенса, что фактически игнорировали приказ, запрещающий избивать и оскорблять посвященного священника.