Дэвид Вебер – К грядущему триумфу (страница 92)

Знание этого было огромным утешением для Хэлкома Барнса, когда он размышлял о стоящей перед ними задаче. Но что действительно имело для него значение в этот момент, так это то, что если Жэймс Скат думал, что его корабль готов к эксплуатации, то — по крайней мере, механически — так оно и было, черт возьми.

А остальное мы будем придумывать по ходу дела, — подумал он, а затем фыркнул. — Там нет ничего нового! Мы сделали точно то же самое с «Делтаком»… хотя он был совсем чуть-чуть меньше — не более, о, двенадцати-тринадцати сотен тонн водоизмещением или около того.

Он откинулся на спинку стула в своей огромной дневной каюте — все на борту его нового корабля казалось построенным в огромных масштабах тому, кто впервые вышел в море в тесных рамках старомодной галеры, — курил трубку и смотрел в открытый люк на освещенные газом доки Теллесберга, размышляя над задачей, к которой он, его офицеры и матросы все еще привыкали.

Этих офицеров и матросов насчитывалось семьсот человек, и все они все еще находились в процессе обучения своей работе. К счастью, его артиллеристы были тщательно обучены сложностям своих новых игрушек в прибрежном заведении, созданном герцогом Делтаком и бароном Рок-Пойнтом. Артиллерийская школа Урвина Мандрейна была самой первой официальной школой, когда-либо созданной для обучения искусству стрельбы на берегу. Это было не то же самое, что тренироваться в море, когда корабль движется под ними, но «искусство стрельбы» изменилось слишком фундаментально, чтобы его можно было учить «на работе»… и «Мэнтир» должен был стать чертовски более устойчивой орудийной платформой, чем любой другой корабль в весь мир.

На самом деле, он был полностью удовлетворен обучением своих людей, даже несмотря на то, что идея получения этой подготовки в специальных школах была такой же революционной, как и все остальное, что имперский чарисийский флот принял за последнее десятилетие. Просто существовала разница между индивидуально обученными моряками, кочегарами, артиллеристами и механиками — какими бы хорошо обученными они ни были — и командой, которая была тщательно подготовлена как единое целое.

Не напрашивайся на неприятности, — сказал он себе. — Морские офицеры объединяли группы опытных моряков, неопытных моряков — и сухопутных солдат — в настоящие экипажи с тех пор, как появились морские офицеры. Здесь не так уж много разницы. Ну, кроме того факта, что ты собираешься двинуть очередную чертовски лучшую штуку на четырнадцать тысяч миль и за весь рейс все равно получишь только пять пятидневок на тренировки! Почему-то это кажется несправедливым.

Он снова фыркнул, затем выпустил кольцо дыма к потолку. Он наблюдал, как она плывет вверх, затем снова посмотрел на Ската.

— Ну, в таком случае, полагаю, я должен сказать верховному адмиралу, что мы готовы к отплытию, не так ли?

Боже мой, какой красивый корабль, — подумала Шарлиэн Армак, выходя из экипажа под звуки золотистых труб и оглушительный гром ожидающих ее подданных. Она направилась вдоль двойной шеренги отдающих честь имперских стражников к ожидающему ее помосту, Эдуирд Сихампер следовал за ней по пятам даже здесь, но ее взгляд приковался к кораблю, стоящему на единственном якоре у побережья Теллесберга, и она знала, что никогда не видела более великолепного судна.

Это было правдой, хотя красота «Гвилима Мэнтира» сильно отличалась от красоты галер, которые предшествовали ему, или галеонов, затмеваемых его величественным присутствием. Это была угловатая, суровая красота, возвышающаяся из воды, как плавучий утес. Или как остров, увенчанный крепостными стенами и башнями. Его единственная мачта, поднятая всего на сотню ярдов, предназначалась исключительно для вывешивания сигнальных флагов, а не для размещения парусины. Толстая капсула для впередсмотрящего находилась более чем в ста футах над уровнем воды, и трубы вздымались с чистой, высокомерной суровостью спинных пластин огромного дракона. В отличие от традиционного абсолютно черного цвета галеонов ИЧФ или более ранних броненосцев, его корпус и орудийные щиты были окрашены в темно-сине-серый цвет, в то время как его надстройки и трубы были окрашены в то, что Алфрид Хиндрик и Эдуирд Хаусмин назвали «дымчато-серым», хотя колпаки труб и мачты были непрозрачного черного цвета. Вероятно, потому, что в конце концов именно такого цвета дым все равно должен был выходить из его дымовых труб.

Орудия на его барбетах, торчащие из казематов или в защищенных палубных креплениях, обещали неумолимую смерть и разрушение, но в них тоже была своя красота — красота функциональности, цели. Как и его длинная, изящная совершенность, резко изогнутый нос и расклешенные носовые обводы, то, как он сидел в воде, будто живое существо в своей стихии.

Небо Теллесберга представляло собой голубой купол, ограниченный впечатляющими грядами кучевых облаков. Они громоздились на южном и восточном горизонтах, медленно, почти незаметно катясь на северо-запад, ярко-белые вверху и затененно-серые внизу. Морские птицы и виверны гавани носились на ветру, перекликаясь друг с другом, ныряя за особенно соблазнительными обломками, а небольшие суда кружили вокруг ожидающего военного корабля, держась на почтительном расстоянии и все же почему-то походя на крылатых жителей гавани.

Двойные столбы дыма поднимались из труб «Гвилима Мэнтира», и белый пар поднимался над ним, когда открывались предохранительные клапаны. Он был готов — жаждал — уйти, — подумала Шарлиэн, поднимаясь по ступенькам помоста.

Мейкел Стейнейр, его брат и Хэлком Барнс — последние двое в парадной форме, с парадными мечами на боку — уже были там. Они низко поклонились ей, а затем настала ее очередь поцеловать кольцо архиепископа.

Она выпрямилась, повернувшись лицом к толпе, заполнившей набережную, и от помоста исходила тишина, когда зрители, стоявшие ближе к ней, кричали тем, кто был дальше, чтобы они замолчали и слушали.

Она позволила этой тишине установиться, затем протянула одну руку Стейнейру.

— Если бы вы могли, ваша светлость, — сказала она в тишине, и архиепископ двинулся вперед, встал рядом с ней и поднял руки.

— Давайте помолимся, — сказал он, и по толпе пробежало волнение, когда все сняли головные уборы и склонили головы.

— О Боже, — сказал он тогда, его голос звучал ясно и чисто, несмотря на шум ветра, хлопанье знамен помоста, отдаленные крики чаек и виверн, — мы пришли к Тебе в этот день, чтобы попросить Твоего благословения этому кораблю, его команде и его миссии. Мы знаем, как Ты должен плакать, видя, как Твои дети проливают кровь других Твоих детей, но мы также знаем, что Ты понимаешь испытание, к которому мы были призваны. Ты знаешь стоящую перед нами задачу, и мы благодарим Тебя за то, что Ты был с нами до сих пор, шел рядом с нами в нашей битве за выживание, в нашей борьбе за то, чтобы служить Твоей воле, как Ты дал нам понять это, и защищать тех, кого коррумпированные, мерзкие люди в Зионе пытали и убивали Твоим именем, точно так же, как они пытали и убили человека, в честь которого назван этот корабль. Мы просим Тебя также идти с нами до конца нашего путешествия, и мы умоляем Тебя хранить, лелеять, направлять и защищать их, наших защитников, в ближайшие пятидневки и месяцы. Будь с ними в горниле, дай им победу и даруй, чтобы — в этой победе — они не забывали, что даже их смертельные враги также являются Твоими детьми и нашими братьями. Пусть никакое ненужное кровопролитие, никакая лишняя жестокость не омрачат их действия, оберегая их от ненависти, которая может отравить даже самую чистую душу. Мы просим об этом так, как Ты научил нас просить, доверяя Твоей доброте, как мы доверяли бы любви любого отца. Аминь.

— Аминь! — ответ донесся с переполненной набережной и улиц позади нее, как раскат грома, и Шарлиэн сделала еще один шаг вперед, положив руки на задрапированные флагом перила помоста, в то время как шляпы и кепки надевались на фоне короткого, нового шума разговора. Но этот разговор быстро угас, так как все взгляды внимательно и выжидающе обратились к ней. Она позволила тишине снова установиться, позволила предвкушению нарастать — подождала, пока огромная толпа не будет готова, — а затем расправила плечи.

— Чарисийцы!

Ее голос был намного слаще — и легче — чем у Мейкела Стейнейра. Тем не менее, его с детства готовили к таким моментам, как этот, и он прозвучал с поразительной ясностью. Но даже в этом случае те, кто был дальше всех от нее, вряд ли могли надеяться услышать ее. Толпа, пришедшая понаблюдать за отплытием «Гвилима Мэнтира», растянулась на сотни ярдов вдоль набережной, протянув щупальца вверх по подъездным улицам. Ничей голос не мог донестись до ее пределов, но высококвалифицированные священники и братья-миряне, которых архиепископ рассадил по всему городу, были готовы донести ее слова до этих далеких ушей. Ей нужно было бы рассчитать время, оставить места для этих повторений, но это тоже было то, чему ее обучали с детства.

— Чарисийцы! — повторила она. — Три с половиной года назад четыре корабля имперского чарисийского флота сражались насмерть, несмотря на невероятные шансы. Искалеченные штормом, столкнувшись лицом к лицу с эскадрой — флотом, — который во много раз превосходил их численностью, они предпочли не сдаваться невредимыми, а сражаться. Сражаться против этих невероятных шансов, чтобы защитить своих неповрежденных спутников, которые еще могли избежать уничтожения… но только когда эти четыре корабля сражались и умирали, чтобы выиграть им необходимое время. И поэтому эти корабли сражались — сражались точно так же, как каждый корабль нашего флота сражается, чтобы защитить каждого чарисийца, каждое дитя Божье, которое бросает вызов дикости, высокомерию и амбициям людей, которые извратили все, чем является и что значит Мать-Церковь.