Дэвид Уилсон – Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные (страница 64)
Если формальное изучение культуры когда-либо сойдется с этой позицией здравого смысла – как и должно быть, – произойдут как минимум три изменения. Во-первых, изучение культуры станет основательно эволюционистским. Во-вторых, будет признано, что эволюция по большей части проходит на уровне групп: мы не можем заявить, что у культур есть «шерсть и перья», и не сказать при этом о групповом отборе. В-третьих, человеческая природа будет восприниматься как нечто развивающееся, а не то, к чему мы намертво пригвождены. В конце концов, если природа развивается, почему человеческая природа должна быть исключением? Возможно, многие эволюционные биологи тут же захотят сказать: да, человеческая природа развивается – но очень медленно, и этого развития не различить. Биологи думают о генетической эволюции, и это – их ограничение, которое исчезнет, как только обе эволюции, генетическая и культурная, будут надлежащим образом объединены. Приведу аналогию. Почти все млекопитающие, от мышей до жирафов, имеют точно семь шейных позвонков. Я не знаю, почему эта черта настолько устойчива у класса млекопитающих, но она не стала препятствием для того, чтобы у некоторых из них развились очень длинные шеи, а у других – очень короткие. Так и свойства человека, возможно, в некоторых отношениях постоянны – как, например, гипотетические врожденные психологические особенности, о которых мы говорили в главах 1 и 6, – но в других отношениях столь гибки, что культуры могут развиваться так же отлично друг от друга, как мыши и жирафы, а в будущем возникнут их новые формы, которые мы сегодня едва ли можем вообразить. Забавно, что эволюционистские теории человеческого поведения столь часто оставляют впечатление того, будто это поведение не способно к развитию.
Во Введении я утверждал, что понимание религии требует ответов на вопросы, выходящие за ее пределы. Религия – предмет обширный, но у идей, которые мы обсуждали, еще более широкий охват. Здесь, в завершающей главе, я постараюсь собрать воедино некоторые из наиболее важных тем и сместить фокус с «дерева» религий на «лес» общества в целом.
Общая теория объединяющих систем
Слово «религия» происходит от латинского religio, в основе которого лежит глагол ligare – «объединять, связывать воедино». Он встречается и в других словах, не связанных с религиозным контекстом: скажем, в слове «лигатура» (в медицине им обозначается нить, которой перевязываются кровеносные сосуды, а в музыке – графема в нотной записи, указывающая на слитное исполнение нот). Эти значения отражают суть главного тезиса данной книги и похожи на секретный ключ к разгадке тайны, найденный лишь в самом конце. В то же время религии – не единственные системы, которые сводят людей в адаптивные группы. Я мог бы написать книгу о политических или предпринимательских организациях, об армиях и войсковых подразделениях, о спортивных командах, о группах родственников и семьях, о светских интеллектуальных традициях или даже о распространенных культурах – представив их все как адаптивные единицы. А значит, нам нужно разработать общую теорию объединяющих систем, а религия будет лишь их частным случаем. Общая теория должна будет отличать религию от других подобных систем, но кроме того, она обязана показать, что общего у религии с такими системами, – в том числе с теми, которые в других отношениях кажутся совершенно светскими.
Функция и нечеткость
О том, как определять религию, спорят столь же долго, сколько ее изучают. Старк и Бейнбридж (Stark and Bainbridge 1985, 1987), а также другие исследователи утверждали, что определяющим критерием служит наличие верований в сверхъестественные силы – вопреки различию между священным и мирским, которое провел Дюркгейм. Определение Дюркгейма представляется слишком широким, поскольку охватывает все то, что мы относим к религии, но не ограничивается только ею. Патриоты считают флаг своей страны священным – и что, правительство страны становится религией? С другой стороны, определение Старка и Бейнбриджа выглядит слишком узким: оно не охватывает такие крупные религии, как буддизм, чей основатель настаивал на том, что он всего лишь пробудился и нашел путь к просветлению без помощи каких-либо богов. Старк и Бейнбридж на это возражают: буддизм в том виде, как он практикуется, полон богов – а значит, включен в их определение. Однако в более общем смысле определять религию только в терминах верований в сверхъестественные силы – это не только узко, но и поверхностно.
В прошлом участники споров были склонны игнорировать два самых важных критерия, необходимые для определения любого класса предметов, а значит, и религии. Эти критерии можно назвать функцией и нечеткостью. В главе 1 я описал функционализм и нефункционализм как два радикально различных стиля мышления, уместные для подходящих ситуаций. Абсурдно думать о Луне в функционалистских терминах – но и равно так же абсурдно думать о механизме или хорошо приспособленном организме в терминах нефункционалистских. Функциональный статус объекта неизменно отражен в его определении. Рукотворный функциональный объект, скажем, зубная щетка, определяется так: «Щетка для чистки зубов». Биологически развившийся функциональный объект, тот же зуб, определяется так: «Твердая костная структура, используемая для откусывания и пережевывания пищи, а также для укусов, как оружие». Группы людей, имеющие функции, тоже неизбежно определяются в функциональных терминах. Суд определяется так: «Группа людей, принесших присягу в том, что они выяснят и проверят дело, представленное им на рассмотрение, и вынесут вердикт на основании представленных свидетельств». Армия: «Группа мужчин, организованная ради войны». В качестве обучающего упражнения предлагаю читателям попытаться определить эти объекты без какого-либо упоминания их функции. Итак, если религия – это адаптация, возникшая в ходе биологической и культурной эволюции, в ее определении должен отразиться ее функциональный статус.
Нечеткость – это степень, с которой множество предметов (например, множество, названное «религия») можно отличить от других множеств. Цель, присущая многим определениям – снизить нечеткость, насколько это возможно. Классическая теория множеств в математике решает эту задачу, определяя принадлежность объекта к классу по принципу «либо принадлежит, либо нет». Сведение нечеткости к минимуму часто приносит практическую пользу – скажем, когда наводчик ПВО хочет отличить свой самолет от вражеского. И в то же время некоторые множества являются нечеткими по самой своей природе. Демократия существует не по принципу «либо есть, либо нет» – скорее, она реализуется в той или иной степени. Известно, что и биологические виды – это нечеткие множества объектов, не подпадающие под действие упомянутого принципа. Понимание множеств, нечетких по своей сути, требует признать нечеткость свойством, интересным самим по себе, и изучить его. В математике и теории вычислительных машин и систем недавно даже появилась целая отрасль, посвященная изучению нечетких множеств (Kosko 1993; Klir, St. Clair, and Juan 1997), и это влечет важные последствия для социальных наук (Ragin 2000).
А сейчас вернемся к определениям Дюркгейма и Старка, уже помня о функции и нечеткости:
Религия представляет собой единую систему верований и практик, имеющих отношение к священному, то есть к вещам особым и запретным, и соединяющих в единое нравственное сообщество, называемое Церковью, всех, кто придерживается их (Durkheim [1912] 1995, 44).
Религия состоит из самых общих объяснений, объясняющих и устанавливающих условия обмена с богом или богами (Stark 1999, 270).
Определение Дюркгейма отражает его функционалистскую ориентированность. Религия – это система, призванная объединить человеческую группу в цельное моральное сообщество, и священность в ней служит важнейшим и неотъемлемым механизмом. Расплывчатость этого определения окажется помехой, если мы пытаемся уменьшить нечеткость – но вполне подойдет, если религия по сути своей является нечетким множеством объектов. Не имея желания оправдать Дюркгейма во всем, я, тем не менее, полагаю, что это определение верно, поскольку оно признает функциональную природу религии.
Определение Старка, напротив, отражает две стороны его собственной формальной теории религии: религия – это побочный продукт эволюции; а в основе ее лежит психология. Мы уже отмечали, что эту теорию можно опровергнуть на двух основаниях: она не учитывает функциональность религии, а ее психологическая сторона – это прежде всего метафора, призванная найти оправдание для принципа максимизации полезности. И потому для оценки сопутствующего определения религии, предлагаемого теорией Старка, необходима гораздо более широкая основа, нежели просто наличие богов в буддизме. Даже если присутствие сверхъестественных сил окажется для религии определяющим критерием, нам потребуется узнать, как функционируют боги и что замещает их в других объединяющих системах. И вместо того, чтобы пытаться использовать определение, отграничивающее религию от других социальных систем, нам необходимо понять, что общего имеют все объединяющие системы и почему они различаются по особенностям, заставляющим нас относить одни из них к «религиозным», а другие, скажем, к «политическим» – даже при отсутствии четких границ[61].