Дэвид Уилсон – Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные (страница 59)

Повествование наводит на мысль еще об одной, более широкой культурной симфонии, партитура которой определяет жизнь черногорцев; она совершенно отлична от описанной особой церемонии. К вражде большинство людей относится как к общественной патологии. Но при верном ее понимании вражда оказывается частью необычайно влиятельной этической системы, которая вовсе не нарушает мир, а напротив, играет гораздо более важную роль в его сохранении. Бём (Boehm 1984, 187–188) проводит впечатляющую аналогию с летальными несчастными случаями на дорогах Америки:

Если читатель все еще не убежден в том, что группа разумных людей могла осознанно способствовать распространению в своей среде такой «угрозы», то, возможно, будет полезно задуматься о тех способах, с посредством которых мы, американцы, управляемся с нашей собственной «автомобильной угрозой», представляемой как экологическая проблема. Транспортные средства ежегодно убивают примерно пятьдесят тысяч американцев, или одного на каждые пять тысяч населения, а получивших серьезные травмы еще больше… Эти потери значительно превосходят наши потери во всех войнах. И возникает вопрос: если мы – научно мыслящие люди; если мы вроде как заинтересованы в проведении просвещенной государственной политики; если у нас есть центральное правительство, наделенное правом вводить достаточно строгие принудительные санкции – то как же мы позволили такому произойти будто бы по воле случая?

Я не верю в ответ «демократия не работает». И я не верю, будто никто на самом деле не имел представления о проблеме в целом. И я определенно не верю в то, будто мы признаем несчастные случаи на дорогах необходимой мерой контроля за численностью населения. Мы осознаем и то, сколь много жизней забирают автомобили, и то, сколь мало людей погибает в поездках на практически любом другом транспорте. Кроме того, мы отдаем себе отчет – возможно, многие отдают его интуитивно, – в том, сколь выгодны нам наши любимые автомобили. Машины дают нам свободу ехать куда душа пожелает, жить где захочется, а для многих служат основным способом проявить свой эстетический вкус, а также показать свой статус и зачастую – свои личные возможности. Короче говоря, для американцев «автомобили-убийцы» тесно связаны с множеством вещей, ценимых нами дороже всего в жизни. Да, мы регулируем потенциально разрушительную силу автомобилей, создавая и принимая правила относительно их использования, но мы никогда не задумываемся над тем, чтобы поставить автомобили вне закона или серьезно ограничить владение ими и пользование. И хотя ущерб велик, его, по крайней мере, легко предсказать, а раз мы готовы смириться с потерями, тогда можем жить, веря, что ситуация у нас под контролем; впрочем, так мы и делаем.

Оказывается, уровень смертности из-за распрей на Балканах более чем вдвое ниже, чем уровень смертности, вызванный в Америке автомобилями (хотя показатель, определяемый распрями, был, вероятно, выше в течение прошедших веков). И тем не менее, даже если мы решим отдать должное позиции Бёма, мы должны сохранять уравновешенный подход. Вражда в клановых обществах и несчастные случаи на дорогах в современных обществах в нашем гроссбухе определенно относятся к графе «затраты». Возможно, они связаны с еще более значительными выгодами – а может, и нет. Представление культуры в виде симфонии или дома вовсе не означает, будто каждая нота совершенна, а каждый кирпичик на своем месте. Когда эволюция пишет симфонию или строит дом, они, несомненно, не будут идеальны. Я легко могу представить общественное движение, скажем, «Матери против пьяных за рулем» (МППР), постоянно снижающее количество происшествий на дорогах путем принятия законов и изменения «сознательности нации» (термин весьма уместный с точки зрения теории многоуровневого отбора). К тому же даже очень адаптивные структуры зачастую не могут с легкостью развиться в радикально иные. Мышь не может с легкостью развиться в жирафа, церковь нелегко перестроить в тюрьму, и, вероятно, очень трудно превратить раздираемое распрями общество в современную демократию, несмотря на то, какие выгоды это в итоге принесет (Putnam 1992; Fukuyama 1995). Современное понимание эволюции признает как присутствие, так и отсутствие функционального дизайна. Однако на фоне последних пятидесяти лет размышлений и исследований в биологии и социальных науках нужно подчеркнуть именно то, что функциональный дизайн присутствует на уровне культур, рассматриваемых как единое целое.

Мы можем подвести итог пути, пройденного в этой главе. Многие качества, которые часто приписывают лишь человеку, на самом деле имеют древнее биологическое происхождение, поскольку они адаптивны и не требуют особых умственных способностей для своего проявления. Впрочем, это даже отдаленно не умаляет важность культуры для человеческих дел. Культуры нужны для выстраивания человеческого поведения в условиях специфической среды. Неисчерпаемость культур дает возможность направлять наши врожденные психологические импульсы по разным путям. Большинство культур, способные возникнуть, неадаптивны, и ради нашего же блага нам следует надеяться, что существует процесс, позволяющий отсеять многие вероятности и оставляющий лишь те, которые, по крайней мере, как-то адаптированы к окружающим условиям. Чем крупнее становится человеческая группа, тем сильнее необходима культура для того, чтобы направлять по определенному руслу эмоциональные проявления нашей врожденной психологии, изначально спроектированной прежде всего для действия в малых группах. На этом фоне прощение, особый предмет данной главы, должно пониматься как в высшей степени организованный и чуткий к обстановке тип поведения, выражение которого может адаптивно различаться от культуры к культуре.

Христианское прощение

Такая религия, как христианство, должна направлять и координировать поведение своих адептов во многом подобно тому, как это делают традиционные культуры, описанные в предшествующем разделе. Это труднейшая задача, если принять во внимание ее масштаб. Многие виды деятельности должны осуществляться среди разных категорий людей. Отношения в группе требуют иных наставлений, нежели отношения вне ее. Да и последние, возможно, придется разделить на совершенно разные типы. Весьма вероятно, что наиболее подходящие виды деятельности будут различаться в зависимости от физических и социальных условий. Более того, все эти сведения предстоит передать новообращенным, которые принимают новую веру с самым разным «багажом» предыдущих убеждений и практик. Даже не зная деталей, мы можем быть уверенными в том, что наставления, призванные показать, как вести себя адаптивно, так или иначе закодированные в религиозных верованиях и практиках, должны быть комплексными.

Как мы выяснили в главе 4, раннехристианская Церковь создала свой кодекс, в высшей степени адаптивный для тех, кто к ней принадлежал. Если христианина просили выразить свою религию одним словом, таким могло стать слово «прощение». Но я только что показал: адаптивная религия может быть только «комплексной» – иначе о ней не сказать. Чтобы понять природу христианского прощения, мы должны исследовать его как часть более широкой системы правил «если – то», проявляющихся в контексте определенной среды.

К счастью, условия, в которых находилась раннехристианская Церковь, изучены весьма детально. Следующий рассказ взят у Элейн Пейджелс (Pagels 1995). Отрасль религиоведения, которую она представляет, в чем-то отделена от трудов сторонников теории рационального выбора. Ее рассказ об иудаизме в Древнем мире точно соответствует второй гипотезе о жизненном цикле религий, в общих чертах намеченной в главе 5. Над влиятельными кругами иудаизма все время висела угроза: их могли «опорочить» те, кто получал выгоду за счет единоверцев и желал отказаться от строгих законов, сохранявших Израиль отделенным от других народов – иными словами, те, кто желал превратить иудаизм, если следовать терминологии Старка и Бейнбриджа, в нечто подобное Церкви. Была и иная, противостоящая тенденция – страстные усилия «очистить» Церковь, превратить ее в нечто подобное секте, и эти усилия предпринимались теми, кто чувствовал эксплуатацию со стороны «верхов».

Это напряжение часто проявлялось в ожесточенной борьбе за лидерство в главной религии. Если фракция, настаивающая на «очищении», достаточно сильна, тогда та же самая движущая сила, что порождает вторичные секты, может увести всю религию на путь превращения в секту. Одним из примеров этого служит восстание Маккавеев:

Как гласит Первая книга Маккавейская, израильтяне, полные решимости сопротивляться порядкам иноземного царя и хранить традиции отцов, сражались сразу на двух фронтах – не только против иностранных оккупантов, но и против евреев, склонных к компромиссам с чужестранцами и к ассимиляции. Недавно историк Виктор Чериковер и его коллеги предложили более сложную версию этой истории. По мнению Чериковера, многие евреи, особенно из высших классов, на самом деле приветствовали «реформу» Антиоха и хотели полностью получить привилегии эллинистического общества, которыми обладали только греки. Они рассчитывали на то, что, оставив свои племенные привычки и получив для Иерусалима прерогативы греческого города, получат право самостоятельно управлять городом, чеканить собственную монету и смогут увеличить торговые обороты с сетью других греческих городов, распространенной по всему свету… Так они могли сделать шаг вперед в более широком космополитичном мире.