Дэвид Уилсон – Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные (страница 20)

Различие между объяснениями, проксимальным и ультимальным, которое лежит в самом сердце эволюционного анализа и будет играть важную роль в нашем исследовании религии, контрастирует с тем, как использует слово «ультимальный» Уоткинс в выше процитированном отрывке. Для Уоткинса целое может быть по-настоящему понято лишь в терминах взаимодействия его частей, которые и являются его «ультимальными», или конечными составляющими. Может, это и так, если объекты исследования сформировались не в ходе естественного отбора. Если вы держите в руках минерал и вас просят объяснить его свойства, что еще вам остается, кроме как обратить внимание на его части и их взаимодействие? Но формирующее воздействие естественного отбора наделяет слово «ультимальный» другим, новым значением, и придает целому главенство по сравнению с частями, подобными глине в своей пластичности. Вот почему теория индивидуального отбора, существенно зависимая от понятия адаптации, отличается от методологического индивидуализма, который в самой своей сути полагается на механистический редукционизм (Wilson 1988).

До сих пор, рассматривая холизм, я принимал индивидуальные организмы за целое. Я показал, что отрицательные отзывы Уоткинса об «органицизме» ошибочны в приложении к таким существам, как насекомое, рыба или человек. Теория многоуровневого отбора позволяет нам сдвинуть по восходящей рамки всего обсуждения и принимать за целое уже социальные группы, а частями в таком случае будут личности. И в той степени, в какой группы выступают единицами отбора, они обладают свойствами, а личности позволяют этим свойствам проявиться, не являясь в то же время причинами их появления. Именно в этом убеждали Дюркгейм и другие функционалисты, а методологический индивидуализм это, видимо, отрицал, и поступал неправильно. Но теперь точку зрения общественных наук, которая в прошлом казалась загадочной и таинственной, можно возвести на незыблемом фундаменте эволюционной теории.

Адаптационизм – это наиболее подходящая для целей настоящей книги форма холизма/функционализма. Другую его форму, основанную на рассмотрении совокупности взаимодействий, нужно отличать от первой и оставить без внимания, хотя она и интересна и важна сама по себе[29]. Рассмотрим известные примеры – воду и соль, чьи свойства сложно предсказать на основе знания о свойствах частей (водорода и кислорода в первом случае, натрия и хлора во втором). В применении к этим веществам концепция холизма основана не на функциональной организации, а на рассмотрении совокупности взаимодействий. Соль и вода не имеют цели, их свойства заключены прежде всего в характере связи их частей – а не в особенностях свойств самих частей как изолированных единиц. Так и функционализм в социальных науках часто будто бы делает акцент не на функциональной организованности как таковой, а на сложности и взаимной связности (см., напр., Malinowski 1944, 158–159). Примером этого служит книга «Динамический функционализм» (Faia 1986), в которой подчеркивается значение сложных процессов с обратной связью и множественных стабильных равновесий (поглощающие цепи Маркова). Так же как и Кинкейд (см.: Martin and McIntyre 1994, 417), я полагаю, что такое представление функционализма «раскидывает сеть слишком широко». Я принимаю как данность то, что человеческие культуры и социальные взаимодействия чрезвычайно сложны и их элементы в значительной степени взаимосвязаны – по сути, как вода или соль, только в гораздо большем масштабе. Однако, к сожалению, дисфункция – равно так же, как и функция, – тоже может быть сложной и в локальном масштабе стабильной. А поэтому при использовании сложных концепций холизма, ограниченных прямыми и побочными результатами естественного отбора, термина «функционализм» надлежит избегать.

По сути, каждый, кто писал о функционализме, согласен с тем, что эта концепция – приемлемая форма объяснения феномена индивидуальной приспособленности, развившейся в ходе естественного отбора. Нет ничего неправильного в том, чтобы сказать, что сердце функционирует для того, чтобы обеспечивать кровообращение, а панцирь черепахи – для того, чтобы защитить ее от хищников и т. д. Но делать это допустимо в той мере, в какой выделенные свойства развились в результате естественного отбора с предписываемыми им целями. Проблема с функционализмом начинается тогда, когда мы пытаемся объяснить свойства групп в целом и человеческих групп в частности – ведь вовсе не очевидно, что на них оказал влияние естественный отбор. Много лет эволюционные биологи не принимали концепцию группового отбора, а обществоведы проявляли враждебность к эволюционистским подходам в изучении человеческого поведения – и потому область явлений, объяснение которым мог дать функционализм, ограничилась индивидуальными свойствами живых существ, не относящимися к виду гомо сапиенс.

Я полностью согласен с тем, что объяснения, предлагаемые функционализмом, должны оцениваться по одинаковым критериям как в эволюционной биологии, так и в общественных науках. Но вот что изменилось к настоящему времени, так это вероятность того, что эти критерии удовлетворяют свойствам, проявляемым группами в целом и человеческими группами в частности. Так как философы и обществоведы уже признают правомерность функционализма для объяснений на индивидуальном уровне у всех живых существ, за исключением человека – когда естественный отбор дает в этом гарантию, – то последние достижения эволюционной биологии, которые я очертил в главе 1, автоматически создают условия для возвращения в социальные науки функционализма, применимого на уровне групп.

Распространенный критицизм в отношении адаптационистских гипотез в биологии и функционалистских гипотез в общественных науках во многом объясняется тем, что эти гипотезы сложно проверить. Уничижительное выражение «просто сказки», аллюзию на причудливые рассказы Редьярда Киплинга, использовал еще Эванс-Притчард против Дюркгейма (см. процитированный выше отрывок) задолго до того, как Гулд и Левонтин (Gould and Lewontin 1979) использовали его против «адаптационистских излишеств в биологии».

Конечно, никто и не мечтает о том, чтобы можно было сказать: «Эта гипотеза неверна, потому что ее сложно проверить». Наука – процесс трудоемкий, и порой самые важные орешки – в то же время и самые крепкие. Критика функционализма, основанная на том, что его трудно доказать и трудно опровергнуть, иными словами, на том, что его гипотезы – «просто сказки», – неявным образом допускает, что гипотезы, не имеющие отношения к функционализму, проверить легче и что они могут заменить функционалистские. Но вряд ли хоть одно из этих допущений истинно. Я уже говорил о том, что проксимальные и ультимальные объяснения не заменяют друг друга. А кроме того, адаптационизм занимает свое положение в биологии отчасти потому, что его проще использовать, чем нефункционалистские подходы. Часто малого объема знаний о предмете достаточно для выдвижения гипотезы о свойствах организмов, повышающих приспособленность в той среде, где они обитают (скажем, рыбы в ручьях, населенных хищниками, должны быть более пугливыми, чем в ручьях, где хищников нет). И напротив, гораздо труднее делать предсказания, основанные на филогенезе, генетике, истории развития и физиологии. С проверками все точно так же. Почему гипотезу о том, что рыба в присутствии хищника более пуглива, должно быть сложнее проверить, чем, скажем, гипотезу о том, что эволюция рыб ограничивает наследственную изменчивость? Тщательно продуманные исследовательские программы в биологии равно внимательны и к ультимальному объяснению, и к проксимальному, но часто начинают с адаптационистской гипотезы, создающей условия для наилучшей и наиболее экономной «первой догадки» о свойствах организма (см.: Hempel 1959, перепечатано в издании: Martin and McIntyre 1994, 371 для иллюстрирования подобного взгляда на функционализм в социальных науках). И более того, именно благодаря расхождению адаптационистских предсказаний со свойствами реальных организмов часто удается открыть неадаптивные факторы, которые в ином случае остались бы незамеченными. Если окажется, что рыба не боится хищника, когда тот рядом – даже несмотря на то, что такое поведение повысило бы ее приспособленность, – мы, возможно, заподозрим, что некий фактор ограничивает адаптацию и естественный отбор.

Я не собираюсь недооценивать проблему проверки функционалистских гипотез как в эволюционной биологии, так и в общественных науках. Но равно так же излишне относиться к функционализму в целом как к гигантскому сборнику «просто сказок», неким образом огражденных от научного изучения. Факт в том, что при должном старании эволюционные биологи несомненно покажут либо наличие, либо отсутствие адаптаций. Уровень этой науки и надежность ее выводов настолько же хороши, как и у любой другой.

Поскольку я намерен обратиться к стандартным эволюционистским методам для изучения религии, полезно будет показать, как эти методы успешно помогают изучать адаптации у всех видов живых существ, за исключением человека. Поговорим о гуппи – только не о тех, что живут в наших зоомагазинах и домашних аквариумах. В дикой природе гуппи (Peocilia reticulata) обитают в тропических реках, а рядом с ними, как правило, живут опасные рыбы-хищники, населяющие низовья рек – но не верховья. Хищники – это главная причина гибели гуппи, и мы можем предсказать, что популяции гуппи, обитающие в низовьях и верховьях, локально адаптируются либо к наличию, либо к отсутствию хищников. Эту гипотезу можно проверить с привлечением по крайней мере трех источников доказательств, причем полезнее всего использовать их в сочетании (обзор по вопросу предложен в издании: Endler 1986; 1995).