Дэвид Осборн – Открытый сезон (страница 42)

Тело продолжало стоять.

Он медленно подошел к нему, забыв и о тыле, и о флангах, обо всей молчаливой цепи опушек и кустарников позади.

Он понял, кто это, даже прежде, чем увидел свисавшую из-под навеса крыши веревку, которая поддерживала тело за подмышки.

Глаза и рот Грэга были раскрыты. Крысы уже поработали над ним и над его телом тоже. Он представлял собой мерзкое зрелище, обвешанный истерзанными внутренностями.

Две крысы валялись дохлые у его ног. Они были на Грэге, когда Кен начал стрелять, и оказались убиты, У одной была полностью снесена, голова.

Кен стоял, уставившись и, наконец, вспомнив об опасности, добрался до двери и ввалился в нее. Он плакал и пытался остановиться, потому что помнил, сколько это должно производить шума и насколько он беззащитен.

По прошествии времени, которое показалось ему вечностью, он наконец овладел собой.

Грэг был там, прямо снаружи. Он мог видеть его ноги. Лесопилка продолжала стоять пустой и молчаливой. Дрожа, он поднялся с болезненной и жестокой жаждой. Его язык и рот были пересохшими. А свою флягу он оставил там, на болоте, собираясь пить озерную воду.

Надо срезать Грэга. Забраться как-то под крышу и обрезать веревку. Он не мог вынести присутствия этого. Вполне достаточно, чтобы свести с ума. И что наделали крысы, о боже, вот что происходит с тобой, когда умираешь. Твое, лицо, лишенное губ, ухмыляется, как у Грэга, будто ты знаешь, что мертв, что тебя пожирают крысы, и тебе на это наплевать. Они выгрызут тебе глаза, кишки, отгрызут половые органы, а ты будешь продолжать ухмыляться.

Он прислушался и снова услышал крыс. Они снова начали трескотню. Из щели в полу появилась одна, пробежала на своих быстро двигающихся ножках к прогнившему каркасу и выскользнула наружу.

Когда же Грэга сюда повесили? Сейчас, пока он был в хижине? Или прошлой ночью? И почему? Чтобы заставить его выстрелить и тем самым выдать себя? Или просто, чтобы испугать. И то, и другое удалось. Кен отер пот и неслышно выругался. Он совершенно потерял голову. Чуть не дал себя убить. Но почему же он не убит? Где находится его противник? Где?

В темноте, среди механизмов? Там, среди холодного железа и ржавчины и покрытых плесенью гниющих опилок?

Внезапно записанный голос заговорил снова, взорвав стоялую тишину:

— Доброе утро, Кен. Это конец пути, я думаю. Выстрел был мой. Мне кажется, настала пора нам перейти к делу и перестать бродить вокруг да около. Помнишь, тогда в колледже, Элис Ренник? Ну…

Не успев подумать, он уже выстрелил. Он заметил магнитофон так быстро, что мозг его даже не успел еще зарегистрировать то, что увидели его глаза. Как и с Грэгом, он увидел и выстрелил, не дав даже возможности мозгу переварить увиденное. Не думая больше ни о чем. Ни о другом вероятном нападении, ни о своих расшатывающихся нервах, ни о своей глупости, по которой он позволял человеку, который хотел его убить, навязать ему свою волю. Именно вот так, просто на звук голоса.

Магнитофон стоял, без всяких ухищрений, на полу посередине большой комнаты. Это был маленький, компактный, дорогой аппарат, воспроизводивший почти совершенно, без механических призвуков и помех.

Первый выстрел вошел в гнилой пол под магнитофоном, подбросив его в воздух. Следующие два вонзились в него, когда он снова упал, все еще говоря. Он сразу превратился в покореженную массу бесполезного металла. Нечто из хрома и пластика.

Он развернулся и выпустил следующую серию выстрелов в молчаливую махину железных паровых механизмов.

— Ты, сволочь, вылезай! Я убью тебя! От грохота выстрелов раскатилось эхо. Никто не отозвался. — Выходи!

Послышался шорох. Крыса, спугнутая Грэгом, нырнула под пол. Кен выпустил свой последний патрон туда, где, она исчезла. И перезарядил ружье.

Мерзкое, проклятое место. К черту отсюда. Иначе сойдешь с ума, Но не туда, где Грэг. Погоди. В чем же смысл? Загнать его под огонь, направленный на большие открытые двойные двери?

Слишком плохо, мистер. Я отупел, но не настолько.

Кен тихо перебежал к юго-восточному углу лесопилки и одним мощным ударом выбил доску. Нырнул в проем и распростерся на замерзшей земле. Потом, обожженный болью от содранных колен, локтей и лица, вскочил на ноги и бросился к кустам.

Это ему удалось, и он долго лежал на глубоком ложе из листьев, выжидая, переводя дыхание, прислушиваясь, пытаясь выстроить свои мысли.

Он запаниковал. Ладно, каждый может ошибаться. Но теперь будет по-другому. Должно быть. Ибо ничто уже не может быть хуже того, что случилось. Больше ужасов быть не может. Он видел Грэга. Это было самое худшее. Кроме, может быть, магнитофона. Кто-то вынес его из хижины и поставил на лесопилке. А он был здесь все это время, и не слышал и не видел его.

Для начала, надо перестать трястись, успокоиться. Он посидит некоторое время, все обдумает. Он не позволит себя запугать. Он не поддастся, И первым актом будет то, что он отобьет хижину. Господи, ведь она его, разве нет? Он построил ее и платил за нее. Это он будет приходить и уходить, когда захочет, а не какой-то там маньяк, которому вздумалось его убить. Это он будет спать там ночью, если захочет, забаррикадировавшись, а не его охотник.

Кен Фрезер посмотрел на небо. Оно было цвета свинца. Ветер спал. Деревья стояли неподвижно, с обнаженными веками. Птицы, скандальные сойки, цикады и дрозды, затихали. Скоро пойдет снег. Ему надо только немного продержаться и он будет в порядке.

А где-то в глубине его мозга начинала выплясывать веселящая мысль. Если случится худшее, если ему не удастся убить своего мучителя, если придется сбежать, все равно есть надежда. Убийца Арта и Грэга так же обеспокоен тем, как скрыть их убийство, как он, Кен был обеспокоен тем, как спрятать Мартина, Нэнси и других. Теперь когда Арт и Грэг мертвы, он может лгать и лгать без всякого страха. Возможность того, что полиция поймает его на противоречивых показаниях теперь исключена. Теперь это будет просто его слово, против слова другого человека. Разве не может он сказать, например, что они с Грэгом и Артом видели, как этот человек убивал Нэнси, но не знают, что он сделал с телом? Разве не может он пригрозить своему преследователю, так же, как ему самому угрожают? Ему ведь должны поверить, правда? Семейный человек с четырьмя детишками? Они поверят ему по поводу Элис Ренник.

Он пополз и добрался до хижины. Перебежав через опушку, он выпустил для прикрытия пару пуль в темноту гостиной, нырнув одновременно в дверь.

Оказавшись внутри, он метнулся в угол, ружье наготове. Не было ни звука, никого. Он медленно опустил ружье, сел и закурил. Он был весь в поту.

Тут из кухни раздался голос!

— Доброе утро, Кен. Это конец пути, я думаю. Выстрел был мой. Мне кажется, настала пора нам перейти к делу и перестать бродить вокруг да около. Помнишь тогда, в колледже, Элис Ренник? Ну…

Неожиданность этого повергла его в шок. Голос тянул свое некоторое время, прежде чем до него дошло, что это не первый магнитофон, он сейчас разбит на куски. Это был второй, с другой пленкой. Или это уже по-настоящему?

— Выходи оттуда.

Голос твердил:

— Элис оказалась не в состоянии перенести свою вину и ее ум начал потихоньку сдавать, пока несколько лет назад, она, наконец, не покончила с собой.

Рев еще двух выстрелов, он последовал за ними, атакуя сломя голову.

Магнитофон стоял на кухонном столе, точно такой же, как и тот:

— Мне пришлось перебраться в ваш район из другого штата, познакомиться с вами лично, изучить ваши жизни и привычки. И придумать план…

Да кто же это, черт? Он должен был быть здесь несколько минут назад.

Он стоял, пытаясь опознать голос, зная, что он ему знаком. Но откуда? Дверь хижины скрипнула на ветру. Он резко повернулся, ружье дернулось. Никого не было. Он вернулся к магнитофону.

Тот небрежно раскручивал свое бесстрастное послание!

— Смешно, не правда ли? Самый первый раз, когда вы только испробовали это и именно за него вы, наконец, вляпались. А сейчас и ты умрешь за это. Как Грэг и Арт. Я прикончу тебя.

Кен поднял магнитофон со стола, отключил его и только потом сообразил, что кнопка могла быть соединена со взрывателем. Опять он спорол глупость.

Тишина.

Остаток дня он провел в хижине, выжидая, время от времени выглядывая в дырочки, предусмотрительно прострелянные в ставнях.

Ближе к вечеру, когда начало темнеть, он забаррикадировал входную дверь, притащив из спальни кровать, потом шкаф и тяжелый обеденный стол, свалив их один на другой. Закончив, он спрятался от любой возможной линии огня, с ружьем наготове и свернулся на брошенных на пол покрывалах.

Ночь была страшно длинная, самая длинная из всех, что он мог припомнить. Он дремал урывками, не позволяя себе заснуть слишком глубоко. Один раз он проснулся и ему показалось, что уже должен быть рассвет. Но было только одиннадцать часов.

Ему снова приснился кошмар. Он, Грэг и Арт, все вместе, баловались с Сэнди там, в мотеле, и вдруг она превратилась в ухмыляющегося мужчину, который махал на них ружьем и задирал рубашку, показывая им чернеющее и изгрызанное крысами место, где были половые органы. А Арт хохотал и хохотал, приговаривая: «Вот потому-то мне и нравится по моему способу».

В моменты полного пробуждения он прислушивался к шороху ночного ветра, плеску воды на берегу озера, редкому потрескиванию деревьев в лесу. Он пытался разобрать какой-нибудь определенный план, но поймал себя на том, что все меньше и меньше думает, как выловить самого охотника. Все больше и больше его мысли сбивались на то, как добраться до берега. Отправляться ли ему сразу в Южную Америку, или домой и прямо в полицию, блефовать и обвинять — это решение он мог принять позже. А в данный момент как ему пересечь этот барьер из ледяной воды, да еще, чтобы его не пристрелили? Может ли быть, что охотник вычислит его и будет там в своей лодке, с фонарем и крупнокалиберным ружьем наготове? И он сам, загнанный в ловушку в воде, как водяная крыса пли раненая утка!