Дэвид Моррелл – Изящное искусство смерти (страница 77)

— Да, к ужасу отдельных церковников. Они возражали, уверяли меня, что Библия учит: дескать, женщины во время родов должны страдать.

Сноу еще усерднее заработал пилой.

— В Библии не говорится ничего подобного.

— Это из Книги Бытия, глава третья, стих шестнадцатый. После того как Адам и Ева согрешили, Господь наказывает их и говорит Еве: «В муках будешь рожать детей».

— Эти священники такие идиоты!

— И я точно так же думаю. Есть, конечно, редкие исключения. Готово! — воскликнул доктор и торжествующе поднял зазубренный наконечник. — А теперь, перед тем как я вытащу стрелу, протрем ее нашатырным спиртом.

Вдруг дверь в кабинет распахнулась, и удивленная Эмили увидела на пороге трех мужчин.

— Отец!

Вместе с Де Квинси в комнату быстрыми шагами вошли инспектор Райан и импозантного вида мужчина, которого Эмили прежде не встречала.

— Это комиссар полиции Мэйн, — быстро представил его Райан. — Перед тем как я отправился в Скотленд-Ярд, ваш отец сообщил, где, скорее всего, обитает полковник Бруклин. Мы встретили мистера Де Квинси в дверях, когда он уходил оттуда.

— Не скажу чтобы я поверил в виновность полковника Бруклина в недавних убийствах, — прямо дал понять комиссар. — Но вот какое дело: исчез повар, который подсыпал наркотик в пищу заключенным в «Колдбате». Мои люди разведали, что он воевал в Индии.

— На теле человека, убитого в тюрьме, обнаружена татуировка, из которой следует, что и он тоже служил в Индии, — подхватил Райан. — В том же самом полку. Дальше оказалось, что и Бруклин служил в этом полку.

— Возможно, полковник вспомнит двух этих людей и сможет рассказать нам об их связях с преступным миром, — предположил комиссар. — Прошу прощения, юная леди, я знаю констебля Беккера, но еще не имел удовольствия быть знакомым…

— Эмили Де Квинси.

— Да, конечно. Инспектор Райан очень хорошо о вас отзывался.

— Правда? — переспросила изумленная девушка.

Щеки инспектора моментально сделались такого же цвета, как выбивающиеся из-под кепки волосы.

— А это тот самый уличный попрошайка, который вломился в дом полковника Бруклина? — спросил комиссар.

— Но вы же не собираетесь его арестовать? — вступилась за Джоуи Эмили. — Он рисковал жизнью, чтобы изобличить убийцу.

— Напомню вам: у нас нет никаких доказательств, что убийца — полковник Бруклин. Я согласился сопровождать инспектора Райана, с тем чтобы предостеречь: мы все должны работать сообща и не воевать друг с другом.

— Вы назвали его инспектором. Значит ли это, что мы снова служим в полиции? — спросил Беккер.

— Даже я не в силах отменить приказ лорда Палмерстона. Но неофициально могу сказать: я вам доверяю. После того как мистер Де Квинси показал мне жилище полковника, у меня появились сильные подозрения. Но должен признаться, я чувствовал себя крайне неловко из-за этого вторжения в чужой дом.

— Для начала, с чего бы это Бруклину хранить у себя такое количество пороха? — задал риторический вопрос Райан. — И почему он истязает себя таким способом, о котором я не смею заикнуться в присутствии мисс Де Квинси?

— Поверю вам на слово, инспектор. Я ведь не заходил в его спальню — для меня это было бы уже слишком — и потому не видел ни крови, ни кнута, о которых вы говорили.

— Кнута? — переспросила Эмили.

— Честное слово, — покраснел Райан, — это слишком деликатная тема для…

— Бруклин стегает себя кнутом до крови, — любезно пояснил Де Квинси.

— Спасибо, отец, а то я бы могла и не такое себе представить.

— Я не вижу, как это может быть связано с убийствами, — заявил комиссар. — То, чем занимается полковник Бруклин в своем доме, не касается никого, кроме него самого.

— Но против него может сыграть то обстоятельство, что он — сын Джона Уильямса, — стоял на своем Де Квинси.

— У вас есть лишь свидетельство пожилой женщины, которая работает в пекарне в одном из самых неблагополучных районов Лондона. Нет никаких доказательств, что она и есть Маргарет Джуэлл.

— Но пометки в моих книгах ясно говорят о его болезненном интересе к Джону Уильямсу.

— То же можно сказать и о вашей персоне, — возразил комиссар. — Все это не служит доказательством его виновности. Я оставил констебля дожидаться возвращения полковника. Он должен сообщить Бруклину, что я желаю с ним переговорить.

Бруклин не раскрывал местонахождение своего жилища даже кебменам. Обычно он велел им свернуть с Оксфорд-стрит в сторону Сохо-сквер, выехать на Греческую улицу, проехать по ней пару кварталов на юг и там остановиться. И все это время он внимательно изучал окрестности из окна кеба. Если все было в порядке, он возвращался домой пешком, глядя в оба, нет ли слежки.

В этот раз, когда кеб миновал номер тридцать восемь, Бруклин откинулся на спинку сиденья, встревоженный присутствием констебля на крыльце своего дома. Входная дверь была приоткрыта, а на ступеньках виднелись следы крови. Полковнику очень хотелось выглянуть из окошка и проверить, в какую сторону ведут кровавые следы, но он не рискнул.

Проехав пару кварталов, Бруклин расплатился с кучером, вылез из кеба, но вместо привычного маршрута свернул за угол и прошел до улицы, параллельной Греческой. Там он нырнул в узкий проулок между домами, добрался до калитки, отпер ее собственным ключом, потом дошел до следующей калитки и также открыл ее, а после запер за собой. В обоих случаях он задерживался и осматривал замки, проверяя, не пытался ли кто-то открыть их. Также он убедился, что комочки грязи, аккуратно положенные по краям калитки, остались на своих местах — свидетельство того, что калитку никто не открывал.

Наконец полковник оказался в мрачном внутреннем дворике, в котором стоял туалет. Ступеньки спускались в подвал, где размещалась кухня. Единственное ее окно закрывала решетка. Дверь была заперта, и Бруклин не обнаружил никаких следов попытки проникновения.

Короткая лестница вела на первый этаж. Окна здесь также были забраны решетками. На двери черного хода, так же как и на парадной, не имелось дверной ручки. И здесь разложенные в укромных местах комочки грязи остались нетронутыми. Бруклин вставил необычной формы ключ в замок.

В холл через приоткрытую парадную дверь проникала узкая полоска света. Бруклин увидел, что полностью закрыть дверь невозможно — металлическая пластина, в которую входил язычок замка, откручена от косяка.

В воздухе витал запах тухлых яиц (кто-то зажигал спичку), смешивавшийся с вонью жировой свечи.

На полу была кровь.

Первоначальное изумление сменилось яростью, когда Бруклин убедился, что в его доме побывали незваные гости. Первым его побуждением было ринуться выяснять, где еще они оставили следы, но годы военной дисциплины взяли свое. Он вдруг оказался будто в разведывательном рейде и должен был действовать скрытно, не привлекая внимания полицейского на крыльце. Тихо пробравшись по коридору, Бруклин завернул в комнату, где хранил свои книги.

На полу он обнаружил лужу блевотины. Книги лежали в беспорядке, а из одной неизвестный вандал вырвал первую страницу.

На столике стояла лампа со снятым стеклом. Крышечка, закрывающая отверстие для заправки горючим, была откручена — явный признак того, что взломщик обнаружил внутри порох.

Не забывая о дежурящем на крыльце полицейском, Бруклин тихо прошел в комнату напротив и в свете, проникающем через неплотно прикрытую входную дверь, разглядел на полу среди рассыпавшегося из одной бочки пороха следы ног. Судя по размеру, их обладатель был маленького роста.

Полковник направился к лестнице и на ступеньке увидел тот самый лист, вырванный из книги. Поперек карандашом было крупно выведено:

«Любитель Опиума откликнулся на приглашение, но, к глубокому сожалению, не застал вас дома».

Вне себя от ярости Бруклин поднимался по лестнице, держась ближе к перилам, чтобы не наступить на ступеньку, в которой скрывался механизм, разряжающий арбалет. Впрочем, предосторожности казались излишними. Бруклин уже убедился, что из арбалета был произведен выстрел, и, если ему сопутствовала удача, стрела поразила этого маленького засранца, оставившего нахальную записку.

«Спальня!»

Он бегом поднялся на второй этаж и обнаружил, что дверь в спальню, всегда закрытая, сейчас распахнута. Войдя в комнату, Бруклин увидел, что гардероб тоже открыт, арбалет произвел выстрел, а стрела торчит из стены возле двери.

Но полковник едва обратил на все это внимание. Его взгляд был прикован к армейской койке. Маленький мерзавец откинул в сторону одеяло и простыню, и на брезенте отчетливо виднелись следы засохшей крови. Кнут, который Бруклин прятал на гардеробе, сейчас лежал здесь же.

Он так внимательно уставился на свое спальное место, что вроде бы даже разглядел отдельные волокна в брезентовой ткани и расплывшиеся по ним кровавые пятна. В Индии Бруклин спал на такой же койке и часто просыпался по ночам от кошмаров, в которых заново совершал свои злодеяния. От кошмаров, в которых видел совершающего зверские убийства отца. Как бы сейчас он ни наказывал себя, ни терзал плоть, воспоминания намертво врезались в память и не желали исчезать.

«Ум лишен способности забывать», — так писал Любитель Опиума.

Бруклина захлестнули гнев и стыд. Он раскинул руки в стороны, задрал голову в потолок и раскрыл рот, будто собрался заорать во весь голос. И хотя из широко раздвинутых губ не вырвалось ни звука, внутри Бруклина клокотал настоящий ураган. Он безмолвно ревел и чувствовал, что грудь может вот-вот взорваться от охватившей его первобытной ярости. Вены на лбу набухли и угрожали лопнуть. Жилы в глотке натянулись до такой степени, что казалось, они вот-вот порвутся от безмолвного вопля.