Дэвид Митчелл – Тысяча осеней Якоба де Зута (страница 3)
– Сжимайте!
Врач крепко, но бережно смыкает щипцы.
Орито перехватывает рукоятки щипцов левой рукой, ощущая упругое сопротивление – похоже на губку
Костлявые пальцы доктора сжимают запястье Орито.
– Чего вы ждете? – спрашивает домоправительница.
– Следующих схваток, – отвечает доктор Маэно. – Уже вот-вот…
Кавасэми снова болезненно тяжело дышит.
– Раз и два, – считает Орито. – Кавасэми-сан,
– Тужьтесь, госпожа! – заклинают служанка с домоправительницей.
Доктор Маэно плавно тянет щипцы на себя. Орито правой рукой подталкивает головку плода к родовому отверстию. Приказывает служанке взяться за ручку и тоже тянуть. Сопротивление усиливается – головка подошла вплотную к родовым путям.
– Раз и два… Давай же!
Сминая клитор, наружу показывается макушка трупика, покрытая спутанными волосиками.
– Вот он! – ахает служанка под непрекращающиеся звериные крики Кавасэми.
Вот показалось личико в разводах слизи…
…а за ним – целиком скользкое безжизненное тельце.
– Ах, но как же… Ах! – вскрикивает служанка. – Ах…
«Она поняла». Орито откладывает в сторону щипцы, поднимает вялое тельце за ножки и шлепает. Она действует по привычке, вколоченной долгим обучением, не надеясь на чудо. После десятого шлепка останавливается. Пульса нет. Орито не чувствует щекой дыхания из ротика и ноздрей. Нет нужды вслух объявлять очевидное. Орито ножом перерезает пуповину ближе к животику, обмывает безжизненного мальчика в тазу и укладывает в колыбельку. «Колыбель вместо гроба, – думает она. – Свивальник вместо савана».
Камергер Томинэ отдает приказы слуге, что ждет снаружи:
– Передай его превосходительству, что сын родился мертвым. Доктор Маэно с акушеркой сделали что могли, но изменить волю судьбы им не под силу…
Теперь Орито заботит, как бы не началась родильная горячка. Нужно извлечь плаценту, обработать промежность отваром целебной травы
Доктор Маэно отходит за занавеску, чтобы не мешать.
В приоткрывшуюся щель влетает мотылек размером с птицу и шарахается Орито прямо в лицо.
Отмахнувшись, она нечаянно задевает щипцы.
Щипцы с грохотом падают в медный таз. Видно, шум напугал пробравшегося в комнату мелкого зверька – тот жалобно скулит.
«Щенок? – удивляется Орито. – Или котенок?»
Загадочный зверек пищит совсем близко. Под футоном?
– Прогони его! – велит служанке домоправительница. – Прогони!
Зверек опять мяучит, и вдруг Орито понимает, что звук доносится из колыбельки.
«Не может быть. – Акушерка гонит прочь надежду. – Не может этого быть…»
Она отгибает край пеленки, и точно в этот миг ротик младенца открывается. Вдох, еще один и еще. Крохотное личико сморщивается…
…и ярко-розовый новорожденный деспот приветствует Жизнь сердитым воплем.
II. Каюта капитана Лейси на корабле «Шенандоа», на якорной стоянке в гавани Нагасаки
Вечер 20 июля 1799 г.
– А как еще, – гневно спрашивает Даниэль Сниткер, – добыть достойную оплату за каждодневные унижения, которые мы терпим от этих узкоглазых кровососов? У испанцев есть присказка: «Слуга, не получающий платы, вправе сам ее взять», – и, по-моему, в кои-то веки испанцы правы, черт побери! Откуда такая уверенность, что через пять лет компания еще будет существовать и выплатит нам жалованье? Амстердам поставили на колени; наши верфи простаивают; наши мануфактуры бездействуют; наши житницы разграблены; Гаага – балаган с пляшущими марионетками, и Париж дергает их за ниточки; у наших границ хохочут прусские шакалы и воют австрийские волки; и разрази меня Иисусе, после веселой перестрелки при Кампердауне мы – страна мореплавателей
Под потолком качается и шипит старенький фонарь, заправленный китовым жиром.
– Это и есть ваше последнее слово? – спрашивает Ворстенбос.
Даниэль Сниткер скрещивает руки на груди:
– Плевал я на ваш поганый суд!
Капитан Лейси оглашает каюту титанической отрыжкой.
– Это чеснок, джентльмены…
Ворстенбос оборачивается к писарю:
– Запишите решение суда…
Якоб де Зут, кивнув, обмакивает перо в чернильницу:
– Постановление военно-полевого суда…
– Сего дня, двадцатого июля тысяча семьсот девяносто девятого года, я, Унико Ворстенбос, вновь назначенный управляющий торговой факторией Дэдзима в Нагасаки, властью, данной мне его превосходительством П. Г. ван Оверстратеном, генерал-губернатором Голландской Ост-Индии, в присутствии капитана Ансельма Лейси, командующего кораблем «Шенандоа», нахожу Даниэля Сниткера, исполняющего обязанности управляющего вышеуказанной факторией, виновным в следующих преступлениях: злостное пренебрежение своими обязанностями…
– Я свои должностные обязанности выполнял! – возмущается Сниткер. – Все до единой!
– Выполняли? – Ворстенбос дает Якобу знак пока не записывать. – Наши пакгаузы сгорели дотла, пока вы, сэр, кувыркались в борделе с девками! Этому факту, сэр, почему-то не нашлось места в той мешанине лжи, которую вам угодно называть «Книгой записей», и если бы переводчик-японец случайно не обмолвился…
– Вонючие крысы! Я их штучки насквозь вижу, а они и рады подсуетиться со своими наветами!
– А то, что в ночь пожара на Дэдзиме не оказалось пожарного насоса, – это тоже «навет»?
– Быть может, подзащитный прихватил с собой насос в «Дом глициний», – замечает капитан Лейси. – Чтобы поразить тамошних дам толщиной своего шланга.
– Насос – на ответственности ван Клефа, – возражает Сниткер.
– Я передам вашему заместителю, как истово вы его защищали. Господин де Зут, переходим к следующему пункту: «Отсутствие подписей трех высших должностных лиц фактории на сопроводительных документах „Октавии“…»
– Господи боже! Всего лишь мелкое административное упущение!
– Это «упущение» дает нечистоплотным сотрудникам сотню возможностей для мошенничества. Именно поэтому в руководстве компании настаивают на тройной подписи. Далее: «Кража фондов компании с целью покупки частного груза…»
– А вот это, – Сниткер брызжет слюной от злости, – это уже откровенное вранье!
Ворстенбос достает из лежащего у его ног коврового саквояжа две фарфоровые статуэтки в восточном стиле. Одна изображает палача с занесенным топором, вторая – коленопреклоненного узника со связанными руками и взором, уже обращенным в мир иной.
– Что вы мне тут показываете безделушки какие-то? – нимало не смущается Сниткер.
– Среди ваших частных грузов были обнаружены два гросса таких статуэток. Занесите в протокол: «двадцать четыре дюжины статуэток из фарфора Арита». Я в этом немного разбираюсь; моя покойная жена увлекалась японскими диковинками. Капитан Лейси, окажите любезность: оцените их стоимость, скажем, на аукционе в Вене.
Капитан Лейси проделывает мысленные подсчеты.
– Двадцать гульденов за штуку?
– Только за эти мелкие – по тридцать пять гульденов. За те, что с позолотой, статуэтки фрейлин, вельмож и лучников – по пятьдесят. Сколько же будет за два гросса? Возьмем по минимуму – все же в Европе война, рынки расстроены… Тридцать пять умножить на два гросса… Де Зут?
У Якоба счеты под рукой.
– Десять тысяч восемьдесят гульденов, сэр.
– Ого! – восклицает пораженный Лейси.
– Неплохая прибыль, – соглашается Ворстенбос, – за товар, купленный на деньги компании, однако внесенный в сопроводительные документы – без подписи свидетелей, разумеется, – как личная собственность прежнего управляющего. Вашей рукой, Сниткер.
– Прежний управляющий, упокой, Господи, его душу, – Сниткер мгновенно меняет свои показания, – завещал их мне в присутствии представителей суда.