Дэвид Митчелл – Тысяча осеней Якоба де Зута (страница 15)
– Полигамия – это… – Якоб задумывается. – Один муж, много жен.
– А! О! – Хори ухмыляется, его коллеги кивают. – Полигамия!
– У последователей Магомета дозволяется иметь четыре жены. – Капитан Лейси подбрасывает в воздух ядрышко миндального ореха и ловит его ртом. – Китайцы могут семь жен под одной крышей собрать. А сколько японцу можно держать в своей частной коллекции?
– Во всех странах одно, – говорит Хори. – Япония, Голландия, Китай – везде одно. Я сказать почему. Каждый мужчин жениться первая жена. Он… – Хори, осклабившись, изображает непристойный жест при помощи кулака и пальца. – Пока она… – Он очерчивает руками в воздухе беременный живот. – Да? Потом каждый мужчин берет столько жена, сколько позволять его кошелек. Капитан Лейси хочет держать местная жена на Дэдзима весь торговый сезон, как господин Сниткер и господин ван Клеф?
– Я бы лучше… – Лейси прикусывает большой палец, – посетил знаменитый район Мураяма.
– Господин Хеммей, – вспоминает переводчик Ёнэкидзу, – когда устраивать у себя пир, заказывать куртизанок.
– Господин Хеммей, – зловеще отзывается Ворстенбос, – позволял себе много разных удовольствий за счет Компании, как и мистер Сниткер. Поэтому последний сегодня грызет на обед сухари, в то время как мы наслаждаемся трапезой, какая положена честным труженикам.
Якоб косится на Иво Оста; тот отвечает хмурым взглядом.
Барт поднимает голову; лицо его заляпано фасолью.
– Но сударь, на самом деле она не моя тетка!
Хихикает, как школьница, и падает со стула.
– Предлагаю тост! – объявляет ван Клеф. – За отсутствующих здесь дам!
Участники застолья подливают друг другу в стаканы.
– За отсутствующих здесь дам!
– И особенно, – пыхтит Хори – джин обжигает ему нутро, – за нашего господина Огаву! Господин Огава в этот год взять себе красавица-жена. – Локоть Хори измазан муссом из ревеня. – Каждый ночь… – Он показывает жестами лихую скачку. – Во весь опор – три, четыре, пять раз!
Раздается громовой хохот. Огава слабо улыбается.
– Вы предлагаете голодному пить за здоровье обжоры, – возражает Герритсзон.
– Господин Герритсзон хотеть девушка? – Хори – воплощенная заботливость. – Мой слуга приводить. Сказать, какая надо. Толстая? Узкая? Тигрица? Котенок? Ласковая сестра?
– Мы бы все не отказались от ласковой сестрицы, – вздыхает Ари Гроте, – да где денег взять? Сколько с тебя сдерут за то, чтобы разок покувыркаться с девкой из Нагасаки, это ж можно в Сиаме целый бордель купить. Господин Ворстенбос, а нельзя ли какую субсидию на этот счет организовать от Компании? Пожалейте беднягу Оста: если брать официальное жалованье, ему на это женское утешение год горбатиться.
– Воздержание никому еще не вредило, – отвечает Ворстенбос.
– Но господин управляющий, если здоровый мужчина не дает выход своим, э-э… естественным потребностям, это может его толкнуть в объятия порока!
– Господин Гроте, вы скучать без своя жена, – спрашивает Хори, – которая там, в Голландии?
– «К югу от Гибралтара, – цитирует капитан Лейси, – все мужчины – холостяки».
– Вот только Нагасаки, – замечает Фишер, – значительно
– Гроте, – говорит Ворстенбос, – а я и не знал, что вы женаты.
– Да он не любит об этом говорить, – поясняет Ауэханд.
– Тупая коровища с Западной Фрисландии. – Повар облизывает потемневшие зубы. – Я, господин Хори, только и вспоминаю о ней, когда молюсь, чтоб турки устроили набег на их деревню и умыкнули эту гадину.
– Если жена не по нраву, – спрашивает переводчик Ёнэкидзу, – почему не развестись?
– Легче сказать, чем сделать, – вздыхает Гроте, – в так называемых христианских странах.
– Тогда, – Хори кашляет, поперхнувшись табачным дымом, – зачем жениться?
– О-о, господин Хори, это долгая и грустная повесть, вам будет неинтересно…
– В свой прошлый приезд домой, – любезно начинает Ауэханд, – господин Гроте стал ухаживать за юной наследницей, проживающей в солидном особняке на Ромоленстрат. Девица рассказывала, что ее папенька, будучи слабого здоровья и не имея наследников мужского пола, мечтает передать ферму в надежные руки зятя; при этом она горько жаловалась – дескать, разные прощелыги выдают себя за достойных женихов, а сами – голь перекатная. Господин Гроте согласился с тем, что море Брачных игр кишит хищными акулами, в то же время сетуя, что к молодому
Капитан Лейси оглушительно рыгает.
– Прошу прощенья! Это, видать, фаршированные яйца действуют…
– Господин ван Клеф? – спрашивает Гото с тревогой. – Турки делать набеги в Голландия? Этого нет в последняя сводка новостей
– Господин Гроте пошутил. – Ван Клеф стряхивает крошки с салфетки.
– Пошутил? – Старательный молодой переводчик моргает и хмурит брови. – Пошутил…
Купидон и Филандер наигрывают изысканно-томную мелодию Боккерини.
– Грустно думать, – печалится Ворстенбос, – что, если власти в Эдо не повысят квоту на медь, в этих комнатах навеки воцарится тишина.
Ёнэкидзу и Хори морщатся; Гото и Огава сохраняют неподвижные физиономии.
Голландцы почти все уже спрашивали Якоба, не блеф ли тот необыкновенный ультиматум. Он всем отвечал – пусть обращаются к управляющему, прекрасно зная, что ни один не рискнет. Многие потеряли свой личный груз за прошлый сезон, когда «Октавия» пошла ко дну, и теперь им предстоит вернуться в Батавию беднее, чем были вначале.
– Что за странная девица, – ван Клеф выжимает лимон в кубок венецианского стекла, – мелькала там, в пакгаузе?
– Барышня Аибагава, – отвечает Гото. – Дочка ученого доктора.
«Аибагава. – Якоб мысленно повторяет по слогам. – Аи-ба-га-ва…»
– Градоправитель давать разрешение, – дополняет Ивасэ, – учиться у голландский доктор.
«А я ее обозвал помощницей продажной женщины», – содрогается Якоб.
– Что за странная Локуста, – говорит Фишер. – В хирургической как дома!
– Прекрасный пол не меньше безобразного одарен силой духа, – возражает Якоб.
– Господин де Зут, вам бы книжки писать! – Пруссак задумчиво ковыряет в носу. – Ваши блестящие эпиграммы непременно публиковать надо.
– Барышня Аибагава – акушерка, – сообщает Огава. – Она привыкла к виду крови.
– А я думал, – вмешивается Ворстенбос, – женщине запрещено находиться на Дэдзиме, если только она не куртизанка, помощница оной или старая карга из тех, что прислуживают переводчикам.
– Запрещено, – с возмущением подтверждает Ёнэкидзу. – Никогда не бывало.
– Барышня Аибагава, – вновь подает голос Огава, – много трудиться как акушерка, помогать и богатым господам, и беднякам, кто не мог платить. Недавно она принимать сын градоправителя Сироямы. Трудные роды, другие докторы отказаться, а она постараться и сохранить жизнь ребенку. Градоправитель Сирояма очень радостен. Подарить барышне Аибагава исполнение один желаний. Ее желаний – учиться на Дэдзиме у доктор Маринус. Градоправитель сдержать слово.
– Чтобы женщин учиться в госпитале… – изрекает Ёнэкидзу. – Не хорошо.
– Между прочим, таз для крови она держала твердой рукой, – замечает Кон Туми. – С доктором говорила на хорошем голландском и гонялась за обезьяной, пока студенты-мужчины страдали морской болезнью.
«Хочется задать дюжину вопросов, – думает Якоб. – Если бы я только посмел… Дюжину дюжин».
– А не слишком ли присутствие девушки, – спрашивает Ауэханд, – будоражит юношей… в неудобьсказуемых местах?
– Не в тех случаях, – Фишер покачивает джин в стакане, – когда у нее на лице шматок бифштекса прилеплен.
– Господин Фишер, так говорить неучтиво, – вспыхивает Якоб. – Эти слова не делают вам чести.
– Не притворяться же, будто этого нету, де Зут! В моем родном городе такую назвали бы «тросточкой слепца»; только незрячий вздумает ее коснуться.
Якоб представляет себе, как расквашивает пруссаку лицо кувшином дельфтского фарфора.
Свеча кренится на сторону; воск стекает по подсвечнику, застывая каплями.
– Я уверен, – произносит Огава, – когда-нибудь барышня Аибагава выйдет замуж на радость.
– Знаете, какое самое верное лекарство от любви? – спрашивает Гроте. – Свадьба – вот какое!
Мотылек, беспорядочно взмахивая крыльями, стремится в пламя свечи.