Дэвид Митчелл – Литературный призрак (страница 33)
Третий – это летучая мышь. Она боится, что небо упадет и разобьется вдребезги, и тогда все живое погибнет. Поэтому летучая мышь мечется между небом и землей, вверх-вниз, вверх-вниз, проверяет – все ли в порядке.
Вот так все и было, давным-давно, в начале времен.
Шерри уснула, а Каспар все еще пытался понять, откуда пришла ему в голову эта история. Я его успокоил, отвлек, нагнал дрему. Посмотрел, как приходят и уходят его сны. Сначала ему снилось, что он защищает рыцарский замок, построенный из бильярдных киев на песке. Потом приснились сестра и племянница. Вдруг откуда ни возьмись возник отец, толкая по коридору транссибирского экспресса мотоцикл с коляской, набитой купюрами, которые разлетаются в разные стороны. Как обычно, он был пьян, скандалил и требовал от Каспара объяснений: мол, что за игру он ведет и почему присвоил какие-то важные видеокассеты. А Каспар превратился в полуголого карапуза и даже слов таких не знает.
Мое собственное детство прошло у подножия Святой горы. В каком-то сумраке, что, как я потом узнал, продолжалось много лет. Ровно столько, сколько мне потребовалось, чтобы научиться помнить. Я представляю себе птенца, который только-только начинает историю своего «я». Не сразу, совсем не сразу он осознает, что «я», личность, отличается от безличности, от скорлупы. Сначала птенец воспринимает замкнутость окружающего пространства. Потом его органы чувств начинают работать, и он отличает тьму от света, холод от тепла. По мере того как чувства совершенствуются, у птенца возникает стремление к свободе. И вот в один прекрасный день он начинает рваться прочь из вязкой жидкости, из хрупкой скорлупки, пока наконец не окажется за ее пределами, один, в головокружительной реальности, где все – изумление, страх, краски, неизвестность.
Но даже в те далекие времена я задавался вопросом:
Солнце разбудило Каспара. В уголках глаз застыла корочка высохших слез, во рту стоял противный вкус часовых ремешков. Каспару безумно захотелось свежих фруктов. Австрийцы уже вышли из купе, первыми заняли туалет. Каспар спустил ноги на пол, и мы увидели, что Шерри медитирует. Он натянул джинсы и собрался тихонько выскользнуть из купе, чтобы ее не беспокоить.
– Доброе утро! И добро пожаловать в солнечную Монголию, – пробормотала Шерри со своей полки. – Прибываем через три часа.
– Прости, что помешал.
– А ты и не помешал. Кстати, вон там, на одежном крючке, висит полиэтиленовый пакет. В нем груши. Возьми одну на завтрак.
– Ну вот, – сказала Шерри спустя четыре часа. – Мы в Улан-Баторе. На центральном вокзале.
– Странно, – ответил Каспар, но ему хотелось выразиться по-датски.
Беленые стены слепили глаза в лучах первозданного полуденного солнца. Никогда не затихающий ветер дул над степями, в ту исчезающую вдали точку, где сходятся рельсы. Вывески были написаны кириллицей, но ни Каспар, ни кто-либо из моих прежних проводников не знали этого алфавита. Китайцы-челночники, высыпав из поезда, волокли по перрону тяжелые баулы с товаром и звонко переговаривались на знакомом мне мандаринском диалекте. Два полусонных монгольских солдатика поглаживали автоматы, мыслями витая в других, более приятных им местах. Группа суровых старух ожидала посадки на поезд до Иркутска. Их провожала родня. На флангах неподвижно зависли двое в черных пиджаках и темных очках. На ограде сидели мальчишки, глазели на девчонок.
– Как будто из темного чулана попала на карнавал инопланетян, – сказала Шерри.
– Шерри, я понимаю, что девушки, которые путешествуют в одиночку, опасаются… кхм, доверять первому встречному… Но, может быть…
– Ох, да не строй из себя англичанина, – улыбнулась Шерри. – Не бойся, я не накинусь на тебя, если ты не накинешься на меня. Кстати, в твоей «Одинокой планете»{78} говорится, что в районе Сансар есть более-менее приличная гостиница. В конце улицы Самбу. Поехали.
Я позволил Шерри заняться моим проводником. Мне меньше проблем. Австрийцы попрощались и с самым серьезным видом направились к гостинице «Кубла-хан». Израильтяне помахали нам и пошли в противоположную сторону. О шведе Каспар уже забыл.
Туристы-рюкзачники – странный народ. У меня с ними много общего. Мы нигде не задерживаемся, мы везде чужие. Мы странствуем, повинуясь собственной прихоти, ищем, чего бы такого поискать. Мы паразиты по сути: я кочую из одного чужого разума в другой и исследую сознание каждого нового проводника, чтобы познать мир. А такие, как Каспар, кочуют по разным странам и исследуют их культуру и географические особенности, чтобы познать мир или развеять скуку. Мироздание не замечает нас с Каспаром, не подозревает о нашем существовании. Мы впитываем эманации одиночества. Мои проводники из китайцев, впервые столкнувшись с рюкзачниками, были совершенно ошарашены и сочли их абсолютно чужеродными существами. Именно так люди отнеслись бы ко мне.
Каждое сознание, как и все маяки на свете, пульсирует в собственном ритме. У одних пульсация постоянная, у других – прерывистая. Одни ярко вспыхивают, другие еле тлеют. Некоторые, как квазар, занимают пограничные области. Для меня скопление людей и животных – как скопление светил разной степени яркости, цвета и притяжения.
Каспар в последнее время тоже воспринимает людей как вспышки на экране локатора. Каспар так же одинок, как и я.
– Я что, грежу? – спросила Шерри. – А где же город? Пекин – город, Шанхай – город. А здесь только призрак города.
– Похоже на Восточную Германию времен «железного занавеса».
Шеренги безликих многоквартирных домов с растрескавшимися стенами и заколоченными окнами. Трубопровод на бетонных опорах. Раздолбанные дороги, по которым тарахтели немногочисленные и такие же раздолбанные автомобили. Козы на площади, заросшей бурьяном. Безмолвные фабрики. Статуи – лошади и маленькие, будто игрушечные, танки. Женщина с корзиной яиц, выбоины на мостовой, разбитые бутылки и пошатывающиеся пьянчуги. Покосившиеся фонари. Некогда мощная электростанция в клубах черного дыма. Вдали виднелось гигантское колесо обозрения. Мы с Каспаром подумали, что вряд ли оно когда-либо закружится. Мимо прошли три европейца в черных костюмах. Каспар решил, что они попали не в то время и не в то место.
Улан-Батор гораздо больше, чем деревня у подножия Святой горы. Но никто из тех, кто нам встретился, не стремился к какой-либо цели. Все словно бы чего-то ждали: может, что-то откроется, может, день закончится, может, город очнется, а может, накормят.
Каспар поправил лямки рюкзака.
– Да, «Тайная история Чингисхана»{79} меня к этому не подготовила.
Вечером Каспар за обе щеки уплетал баранью похлебку с луком. Они с Шерри были единственными посетителями гостиничного ресторанчика, а сама гостиница занимала шестой и седьмой этажи ветхого многоквартирного дома.
Женщина, которая принесла еду с кухни, глядела исподлобья. Каспар указал на тарелку, потом приподнял большие пальцы кверху – дескать, вкусно – и одобрительно улыбнулся.
Она посмотрела на него как на сумасшедшего и ушла.
Шерри фыркнула:
– Такая же приветливая, как таможенница.
– За время моих странствий я понял, что чем бессильнее страна, тем грознее таможенники.
– Когда она показывала нам комнату, то смотрела на меня так, словно я раскатала ее ребенка бульдозером.
Каспар снял клок шерсти с куска мяса.
– Коммунизм в сфере обслуживания. Печальное наследие. Ну ей же деваться некуда. А вот мы можем слинять отсюда в любой момент.
У него осталось немного растворимого лимонного чая, купленного в Пекине. На соседнем столе стояла бутыль с горячей водой, так что Каспар сделал чаю себе и Шерри. Они пили чай и смотрели, как над пригородными кострами и юртами восходит восковая луна.
– А расскажи-ка мне об этом гонконгском пабе, в котором ты работала, – попросил Каспар. – Как он там назывался? «Бешеные псы»?
– Нет, лучше ты расскажи о странных знакомцах, которыми ты обзавелся, приторговывая бижутерией на Окинаве. Давай, викинг, сейчас твоя очередь.
Мои проводники часто ощущают зарождение настоящей дружбы. А я способен только наблюдать за этим.
Еще во младенчестве я начал осознавать, что в «моем» теле есть еще один обитатель. Клочковатый туман красок и эмоций сгущался в росинки понимания. Я видел и постепенно учился различать сады, тропинки, лающих собак, рисовые поля, белье, сохнущее под ветерком на солнце. Я не понимал, почему эти образы возникают передо мной в определенное время, будто какой-то бессюжетный фильм. Я брел по тому же пути, который проходят все люди, – от мистического к обыденному. В отличие от людей, я помню этот путь.
По