Дэвид Левитан – Двенадцать дней Дэша и Лили (страница 13)

6.01.30 – «Да».

Одеваясь, объясняя сонной маме, почему пропущу сегодня занятия в школе, выходя из квартиры и направляясь к парому, я думал лишь об одном: «Наверное, это я виноват». Хороший бойфренд предотвратит исчезновение своей девушки. Хороший бойфренд не даст своей девушке ни единой причины для исчезновения. Он не устроит на ее рождественской вечеринке пожар. Он поймет, что у нее на душе, даже если она пытается от него закрыться.

«Где ты, Лили?» – билась в голове мысль.

– Это я виноват, – безрадостно сообщил мне Лэнгстон. Он выглядел удрученным, но, кажется, нуждался в этом признании.

– С чего ты это взял? – удивился я.

Несмотря на холод, мы вышли на палубу парома. Тот разрезал воду, удаляясь от причала и отрезая своих пассажиров от города. Мы с Лэнгстоном чувствовали себя так, словно у нас сели батарейки. В Манхэттене сошло много народу, приехавшего на работу в небоскребы, а вот в Статен-Айленд в этот час направлялась всего горстка людей. У нас с Лэнгстоном все будто задом наперед.

Лэнгстон так долго молчал, что я уже начал подумывать, не послышались ли мне его слова, не впал ли я от волнения в состояние бреда, в котором мне чудятся воображаемые разговоры? Но потом он поднял правую руку, показывая золотое кольцо на мизинце.

– Мы с Бенни решили перевести наши отношения на серьезный уровень. Он означает совместное проживание. Что в свою очередь означает переезд из дома, в котором я прожил почти всю свою жизнь. Я вчера сказал об этом Лили, и она тяжело восприняла новость. Я знал, что ей будет нелегко, но надеялся на лучшее. На то, что она поймет. Но куда ей понять?

– Ей не понять, поскольку у нее не такие долгие отношения, как, скажем, у вас с Бенни?

Лэнгстон покачал головой.

– Не все, что я говорю, является упреком тебе, знаешь ли.

– Нет. Но это недоупрек. А когда ты повторишь его четверть часа спустя, то это уже точно будет упреком.

Лэнгстон присвистнул и уставился вдаль, будто ожидая от статуи Свободы сочувствия, что вынужден торчать тут со мной.

– Самое забавное то, – сказал он, не отводя взгляда от залива, – что из всех знакомых мне людей только Лили так же восприимчива и чувствительна ко всему, как ты. Ты ведь обожаешь все обдумывать? Иногда это довольно мило, а иногда – крайне изнурительно.

Непохоже на Лэнгстона – признать, что мы с Лили в чем-то схожи. Я решил считать его слова комплиментом. И одновременно решил не продолжать разговор на эту тему.

Я, как и Лэнгстон, устремил взгляд на воду. На остров Эллис. На устроившиеся на побережье и удаляющиеся здания-гиганты. У любого, кто прожил на Манхэттене много лет, сердце не на месте при расставании с ним. Вырваться на свободу на время приятно. Но тебя все равно не оставляет тягостное чувство, что ты оставляешь позади всю свою жизнь и смотришь на нее издалека.

Хотелось, чтобы Лили сейчас была рядом со мной. Знаю, это бессмыслица, поскольку если бы она была рядом со мной, я бы ее не искал, и в то же время в этом есть большой смысл. Лили – та, с кем я хочу разделить свою жизнь, и в такие мгновения я особенно остро ощущаю это.

Не знаю, думал ли Лэнгстон о Бенни, о Лили или вообще ни о ком не думал. Я не мог поделиться своими мыслями и ощущениями с Лили, но мог поделиться с ним. Если бы мы продолжали говорить. Если бы перекинули мост между чувствами, которые одолевали в это мгновение его, и чувствами, которые одолевали в это мгновение меня.

– Хочешь услышать нечто странное? – спросил я, повысив голос, чтобы быть услышанным на ветру. – Я никогда еще не ездил на пароме в Статен-Айленд. Всегда хотел, но как-то не получалось. Все не до того было. Где-то в пятом классе ездил на школьную экскурсию до статуи Свободы. На этом мое знакомство с водой закончилось.

– А я когда-то встречался с парнем из Статен-Айленда, – отозвался Лэнгстон. – Первое свидание мы провели с его родителями. И второе. И третье. Поэтому этот остров ассоциируется у меня с парнями, которые никак не могут отлепиться от своей семьи. К сожалению, к нашему четвертому свиданию я уже сам хотел отлепиться от его семьи.

– Расставаясь с ним, ты не сделал ничего радикального? Не сжег его елку, к примеру?

Лэнгстон не улыбнулся.

– Какой псих такое вытворит?

– Влюбленный?

Теперь он улыбнулся… слегка:

– А это, сэр, интересная мысль.

– «Мы всегда сжигаем тех, кого любим…»

– «Тех, кого сжигать ни за что не должны»[11].

– Точно.

И все. Конец разговору. Вперед по ветру и волнам. Теперь статуя Свободы позади: не приветствует нас, а провожает с таким видом, словно мы бросили ее на произвол судьбы в ожидании парня, с которым она познакомилась по интернету и первыми словами которого будут: «На своей фотке в профиле ты кажешься меньше».

Лэнгстон повернулся в сторону приближающегося острова.

– Вот тебе ответ: я не сжег ни его елку, ни его дом, ни его сердце. Я просто перестал с ним общаться. И исчез на Манхэттене. Мне представляется, как он нашел себе милого соседского паренька и их семьи устраивают по воскресеньям совместный ужин.

Конечно же, я не мог сдержаться и спросил:

– Это у вас семейная черта? Исчезать?

Лэнгстон повернулся ко мне:

– Да. Но ты должен уяснить одну вещь: Лили отличается от всех остальных. Она – самая лучшая из нас.

– Надеюсь, не обижу тебя тем, что полностью с этим согласен. Хотя, похоже, она тоже исчезла.

Статен-Айленд уже был отчетливо виден, и его холмы и дома резко контрастировали с покинутым нами берегом. Мне казалось, сюда дольше плыть. Пришлось напомнить себе, что мы все еще находимся в одном городе[12]. Если информация верна, Лили где-то рядом. И тем не менее она пропала.

– Это я виноват, – сказал я Лэнгстону.

Он прислонился к перилам, спрятав руки в карманы.

– С чего ты это решил?

– Я не смог достучаться до ее сердца. И если я не смог дотянуться до нее, то неудивительно, что она потерялась.

Громкий звуковой сигнал прервал любой возможный ответ. Паром замер, словно колеблясь, а потом причалил.

– Идем, – позвал меня Лэнгстон.

Мы сошли по трапу вниз и вошли в терминал.

– Что теперь? – спросил я у двери, ведущей на улицу.

– Если честно, понятия не имею.

Мне хотелось услышать другое. К примеру, что у Лэнгстона есть детальный план, включавший в себя координаты пунктов назначения, прочесывание местности и перекрестные допросы добрых самаритян.

– Где ее видели в последний раз? – уточнил я.

– Возле автомастерской моего дяди-отшельника. Но это было много часов назад. И Статен-Айленд намного больше, чем тебе кажется. Здесь у большинства есть машины.

– Машины?

– Да-да. Машины.

– И что же нам делать? Объехать остров на такси? Разделиться и пытаться найти ее пешком?

– Не знаю. Знать бы, зачем она приехала сюда, или хотя бы ее любимые места здесь. Но нам ничего не известно. А если мы разделимся и будем просто бродить по улицам, то сами потеряемся.

– Тогда что мы здесь делаем?

– Пытаемся найти душевное равновесие. Как все парни.

Я вздохнул. Чем больше думаю об этом, тем глупее кажется идея бродить по острову в поисках девушки. И проблема даже не в том, чтобы найти иголку в стоге сена, а в том, что для начала нужно отыскать этот самый стог.

– Она соберется в обратный путь, – продолжил Лэнгстон. – И для этого ей нужен паром. Может, будем кататься на нем туда-обратно? Тогда точно не упустим ее.

– А если ее похитили? Если ей нужна наша помощь?

– Ты когда в последний раз продлевал свою лицензию детектива, Шерлок? Мы с тобой не лучшие гончие для вынюхивания нашей собачки Баскервилей. К тому же мои братские инстинкты говорят, что Лили никто не похищал. По-моему, она решила проветриться. Не знаю, хочет ли она быть найденной, но думаю, ей будет приятно, что мы пытались ее найти. Поэтому продолжим начатое.

Объявили, что паром снова отчаливает.

– Все на борт, – сказал я.

Мы не разговаривали три четверти пути, но потом пресытились пребыванием на ветреной палубе и устроились на скамейке под крышей. Сначала я занял себя разглядыванием попутчиков. Люди, плывущие в Манхэттен, похоже, регулярно проделывали путь с острова в город и спокойно занимались рутинными делами. Они приурочивали к поездкам чтение газет и доедали свои жареные пирожки точно к тому времени, когда наставала пора подниматься с мест и выходить. По пути в Статен-Айленд люди больше походили на Лэнгстона и меня: слегка встревоженные, временно лишенные ориентиров путешественники.

Мужчина лет пятидесяти ездил туда-обратно вместе с нами, читая со скоростью улитки роман Джонатана Франзена. В какой-то момент он поднял взгляд и увидел, что я смотрю на него. Я поспешно отвел глаза, но опоздал. Опасаясь недобрых взглядов с его стороны, я уставился на кольцо Лэнгстона. Они с Бенни съезжаются, а это очень важный шаг в отношениях. Лэнгстон, заметив мой взгляд, выгнул бровь.

– Как ты понял? – спросил я его. – Ну, что готов сделать этот шаг?