Дэвид Ирвинг – Гибель конвоя PQ-17. Величайшая военно-морская катастрофа Второй мировой войны. 1941— 1942 гг. (страница 26)

В 20.25 атака прекратилась. Моряк с эсминца «Уилтон» написал дрожащим почерком: «Одно судно потоплено, три повреждены». Помимо «Уильяма Хупера» и «Наварино» лишь советский танкер «Азербайджан» в середине конвоя, за кормой судна «Ривер Афтон», был поражен торпедой. С мостика «Уэйнрайта» командир Мун видел, как торпеда попала в танкер: стена пламени высотой две сотни футов бушевала по всей длине судна, затем появились клубы дыма и пара. Взрыв торпеды был фактически не слышен – такой гул стоял от орудийного огня.

В 20.31 установилась относительная тишина, нарушаемая только отдаленными раскатами выстрелов 8-дюймовок «Лондона», все еще стрелявшего на предельной дистанции по уходящим самолетам. Лейтенант Кумайер и три члена его экипажа были подняты из резиновой лодки эсминцем «Ледбери»; над сгоревшим «Хейнкелем» лейтенанта Хеннемана и его погибшей командой уже сомкнулась ледяная вода; «Уильям Хупер», «Наварино» и «Азербайджан» выпали из боевого порядка, три спасательных судна и два тральщика отстали, чтобы приступить к опасной операции по спасению команд. Конвой PQ-17 пережил самое суровое испытание и вышел из него пока что не без потерь, но гордым и неустрашимым.

На мостике «Кеппела» опять появился сигнальщик и передал Бруму розовый формуляр – новую форму для сообщений. Это был сигнал от Гамильтона, отправленный за несколько минут до этого, в 20.40: «Ввиду близости надводных сил сообщите, когда конвой окажется на 045°». Как близко были германские корабли? Вероятно, и сам Гамильтон не знал этого. Брум ответил, что конвой уже лег на курс по приказу адмирала.

На палубах американских военных кораблей разносили ливерные колбаски, бутерброды, пироги и кофе, на британских кораблях эскорта пили чай. Флаг «Q» – «воздушная тревога» – все еще не был спущен, и орудия оставались в полной боеготовности. На крейсерах в 5 милях от них слышны были треск и голоса радиотелефонного обмена между конвоем и эскортом. Брум спрашивал коммодора Даудинга, как у него дела, тот отвечал: «Пока что прекрасно. Благодарю вас, прекрасно». Брум был горд конвоем, который прошел путь «от спокойствия к бедламу и от бедлама к спокойствию». С мостика «Кеппела» он осматривал суда одно за другим, чтобы понять, в каком состоянии они после грозной немецкой атаки. «Прохождение через строй конвоя произвело на меня тонизирующий эффект, – писал он позже. – Суда держали ордер и выглядели более гордыми, чем когда-либо». На палубах всех судов валялись латунные гильзы и пустые коробки из-под боеприпасов: большинство судов продолжало стрелять, пока орудия не заедало или не кончались боеприпасы. Брум спустился в штурманскую рубку эсминца, открыл свой дневник и слегка похвастался: «Были бы боеприпасы, PQ-17 доберется куда угодно». В течение восьмидесяти часов непрерывных воздушных и подводных атак девятнадцать кораблей эскорта Брума обеспечивали весьма умелую защиту. Из подводных лодок – только с «Ледбери» их насчитали семь – ни одна не записала на свой счет победу. На горизонте самолеты «Блом унд Фосс» все еще вели неустанную слежку за конвоем. В 20.55 «Уэйнрайт» наконец направился к топливозаправщику «Олдерсдейлу», чтобы заправиться горючим[51]. Во время боя, к большому удивлению Гамильтона, бомбардировщики не уделили ни малейшего внимания его крейсерам, шедшим в десятке миль впереди конвоя – «еще один пример узкой целенаправленности и близорукости» немцев, отметил он.

Моральный дух PQ-17 был теперь в зените, как показали некоторые примеры. В разгар атаки с одной из двух британских подводных лодок, державшихся в хвосте конвоя – P-614 (командир – лейтенант Бекли), – командующему конвоем пришла радиограмма: «А мне можно пойти домой к мамочке?..» Примерно в то же время противолодочный траулер «Эйршир» под командованием лейтенанта Грэдуэлла беспечно спросил своего соседа: «Ну и как вам нравится такая служба?»[52] Американскому грузовому судну «Хузиер» в течение короткого времени снова пришлось отражать торпеду, направлявшуюся прямо на машинное отделение, открыв огонь по ней и взорвав ее боевую часть, когда она была еще на приличном расстоянии от судна. Один из офицеров на радостях бросился вниз к главному механику, чтобы сообщить ему, что сейчас его разорвало бы на куски, если бы комендоры в самый последний момент не взорвали торпеду. Даже не взглянув на офицера, механик прорычал в ответ: «Ну и сиди там, гляди в оба и продолжай взрывать их!» Сосед неудачливого «Уильяма Хупера», судно «Трубадур», принял на вооружение тот же прием: когда одна из неправильно подготовленных торпед, выделывая зигзаги, пошла на него, с судна по ней открыли огонь не только из «льюиса», пулемета калибра 0,3, но и из 37-миллиметровых пушек стоявших на палубе танков; после того как по торпеде было выпущено около семидесяти пяти снарядов, она застопорила ход, встала вертикально носом вверх, а затем погрузилась в воду хвостом вниз.

Даже при том, что враг находился в большом отдалении, орудие одного судна все еще продолжало судорожно грохотать время от времени – с носовой надстройки танкера «Азербайджан», торпедированного, но остававшегося на плаву и отставшего от конвоя вместе с «Наварино» и «Уильямом Хупером». Море вокруг было усеяно спасательными шлюпками, плотами и плавающими в ледяной воде людьми: моряки орудийных расчетов с «Уильяма Хупера» и танкера либо выбыли из строя, либо попрыгали за борт, и только одна из спасательных шлюпок «Наварино» пережила взрыв. Под звуки ревунов, сигнализировавших о проведении спасательных работ, «Замалек», «Заафаран» и «Рэтлин» стремительно приближались к этому району, спуская на воду спасательные моторные лодки.

Офицеры спасателя «Заафаран» видели русский танкер, окутанный облаком дыма, и предполагали худшее. Моторная лодка помощника капитана направилась прямо к танкеру через море, покрытое толстым слоем маслянистой массы, которая, опасались на лодке, могла загореться в любой момент. Но вот сквозь дым показался нос русского танкера, не проявлявшего никаких признаков погружения. Он перевозил льняное масло, а не горючее. Тяжелое орудие на носу судна, расчет которого состоял из одних женщин, все еще стреляло в направлении давно улетевших самолетов[53]. За кормой танкера барахтались в воде семеро русских моряков. Моторная лодка с «Заафарана» подбирала этих семерых, когда с борта танкера спрыгнул восьмой и поплыл в их направлении. Он был также поднят на борт. Очевидно, это был офицер ОГПУ[54], поскольку он указал британскому помощнику, чтобы лодка развернулась в сторону «Азербайджана» и вернула всех на борт. Британский офицер, Джеймс Брюс, проигнорировал его указания, особенно ввиду того, что один из оставшихся на борту танкера русских размахивал пистолетом. После того как лодка подобрала всех моряков, часть из которых были серьезно ранены, она вернулась на «Заафаран».

В то же время моторная лодка, спущенная с другого спасателя, «Замалека», приближалась к покачивающемуся на волнах русскому танкеру с другого борта. Стараясь, чтобы его услышали за грохотом выстрелов судовой 12-фунтовой пушки, британский помощник капитана «Замалека» Леннард спросил советского коллегу, хочет ли он и его люди покинуть судно. Русский капитан стал взволнованно махать руками, показывая, чтобы лодка уходила. Лодка развернулась от танкера, но, однажды обернувшись, Леннард увидел, к своему изумлению, что русский капитан стреляет из пистолета-пулемета в сторону восьми русских моряков, которые убегали на моторной лодке, по-видимому, с танкера[55].

Леннард направил лодку к горящему «Наварино». Двигатели судна были застопорены. Леннард проходил мимо моряков в спасательных шлюпках и на плотах, потому что те уже спаслись. Но вот он увидел неподвижное тело моряка, покачивающееся на волне. Держался он на плаву только на пузыре воздуха в его клеенчатом плаще. Тело вытащили: оно казалось холодным и безжизненным, глаза были неподвижны и смотрели в одну точку. Тело спихнули обратно в воду, но тут один из людей на лодке – это был плотник «Замалека» – сказал, что слышал стон. Человека достали снова, и оказалось, что в нем действительно теплится жизнь.

Моторная лодка пошла к своему судну, а моряки тем временем сорвали мокрую одежду с тела спасенного и завернули его в сухие одеяла. Человека доставили в операционную «Замалека», где хирург лейтенант Макколлем развернул его: человек был холодный как камень «на три дюйма вглубь», как выразился хирург, но все же живой. Пока помощник делал искусственное дыхание, Макколлем включил два электрических одеяла. Медленно, судорожно, но человек задышал. С койки его перенесли на операционный стол, и врач проверил функции органов, постепенно возвращавшихся к нормальной жизнедеятельности. Примерно через час человек почти полностью оправился. Только одно никогда не вернулось к нему – память. Кто он был, как он попал на судно, как спасся – все это было абсолютно забыто им.

В течение нескольких часов он лежал обернутым в электрические одеяла на койке в лазарете; затем сам проделал путь к котлам в машинном отделении и устроил над ними себе гнездо из одеял. «Оттуда он не сдвинется, – писал позже Макколлем, – даже во время самых сильных налетов, которые последовали. Он больше не хотел мерзнуть».