Девид Гребер – Пиратское Просвещение, или Настоящая Либерталия (страница 16)

В особенности же несправедливо предположение, будто женщины народа бецимисарака были якобы заинтересованы в своем будущем муже лишь из-за его богатств. Несправедливо это даже в отношении иноземцев. Как замечает Доминик Буа [120], даже нищий вазаха мог встретить преданную подругу, и это демонстрирует, что в радушном приеме иностранцев получили отражение иные ценности – соображения престижа, гостеприимство. Я добавил бы еще – свободы. Выше я упоминал уже, что пираты прибывали с солидным экономическим капиталом, но практически без какого-либо капитала социального или культурного. Однако в перспективе потенциального союза это последнее обстоятельство имеет даже свои очевидные преимущества. Во-первых, пираты, подобно прочим иноземцам, прибывали без своих матерей или других родственников, которые стали бы путаться в дела жены; во-вторых, у них почти не было знаний, необходимых для жизни в обществе; они не знали даже языка, на котором говорило большинство людей вокруг. Подруг их это ставило в положение не просто посредниц, но и наставниц – правда, в классическом гендерном смысле. Поскольку подруги их не были (или больше не были) подростками, проживающими в домах отцов, им предоставлялась возможность на свой манер воссоздать местное общество, и это, наряду с основанием портовых городков, трансформацией сексуальных нравов и дальнейшим формированием при помощи пиратов из их детей нового аристократического класса, было именно то, что они смогли сделать.

Вероятно, единственный в своем роде поразительный пример подобных дерзких новаций происходит не с северо-востока, а с юго-востока – с территории старых королевств антемуру и антануси и потерпевшей неудачу французской колонии в Форт-Дофине. Читатель, конечно, не забыл, что последняя была в конце концов разрушена после того, как колонисты побросали (или по крайней мере понизили в статусе) своих малагасийских жен ввиду женитьбы на прибывших морем француженках.

В октябре 1697 году пиратский шлюп «Иоанн и Ребекка», спасаясь от бунта в Сент-Мари, потерпел крушение у Форт-Дофина; кучка выживших укрылась в руинах старого французского форта. Вскоре на разведку прибыла делегация представителей соседнего королевства, в том числе престарелая королева, которая в одном из пиратов – интенданте корабля Абрахаме Самюэле, ребенке-метисе плантатора с Мариники и его рабыни, признала своего давно пропавшего сына. За много лет до того, будучи замужем за французским колонистом, она родила ему сына, но двадцать три года назад, когда Форт-Дофин эвакуировали, он забрал мальчишку с собой. Родимые пятна убедили ее в том, что он и есть тот самый мальчик. Самюэлю хватило ума подыграть; а то, быть может, поначалу он и не вполне понимал, что происходит; так или иначе, благодаря махинациям своей матери, он был вскоре провозглашен королем антануси. В продолжении последующих десяти лет Самюэль правил под крылом матери, причем его повсюду сопровождала личная охрана из двадцати товарищей-пиратов. Среди прочего он сделал королевство оперативной базой для новых рейдов против кораблей работорговцев [121].

Мотивы королевы нам, конечно, неизвестны. Но их не так трудно разгадать. Областью племени антануси, или тануси, управляли люди зафираминиа – еще одна патриархальная группа внутренних чужаков, в среде которых женщины были существенно ограничены в самостоятельности. Объявляя сыном бестолкового инородца, вполне зависимого от нее в вопросах местной политики, и способствуя его возведению на пост верховного правителя, королева осуществила переворот, в результате которого, вопреки этим самым патриархальным ограничениям, фактически оказалась во главе королевства.

О противопоставлении военной мощи и сексуальной власти

Думаю, что всё, о чем говорилось выше, означало существование в то время на северо-востоке по меньшей мере двух различных сфер человеческой деятельности: с одной стороны, сферы влияния преимущественно мужчин, где правили бал различные мпандзаки и филохи, а женщины, как и крупный рогатый скот, были лишь пешками в героических играх, а с другой – вторая, нарождающаяся сфера магических, коммерческих и эротических приключений, в которой женщины были по меньшей мере наравне с мужчинами, а нередко даже имели и перевес. Поначалу пираты неизбежно оказались втянуты в первую сферу. Однако со временем роль женщин делалась всё более и более заметной.

Возможно, что решительный перелом обозначен мятежом 1697 года, в ходе которого пираты были близки к полному исчезновению. Записки капитана Джонсона могут в какой-то мере отражать, что происходило: фрагменты действительных историй вперемежку с предположениями и выдумками самого автора. Повествование о судьбе людей Эвери в его «Всеобщей истории», например, начинается достаточно точно.

…Туземцами Мадагаскара <…> правит бесчисленное количество мелких князьков, ведущих между собой постоянные войны. Пленников, взятых на войне, они превращают в рабов <…> Когда наши пираты поселились на берегу, эти князьки всячески искали их расположения. Пираты принимали сторону то одного, то другого. И всякий раз неизменно победу одерживал тот, на чьей стороне сражались пираты. Дело было в том, что туземцы никогда не видели огнестрельного оружия и не понимали, как оно действует [122].

Следствием это имело, поясняет он, то, что пираты обзавелись сералями, о которых упоминалось выше. Однако вскоре из-за необоснованной жестокости пиратов их малагасийские соседи пришли к заключению, что хлопот с ними больше, чем выгоды.

В конце концов, туземцы сговорились избавиться от этих убийц за одну ночь. А поскольку жили они теперь поодиночке, это было сделать легко, если бы не одна женщина. Жена или наложница одного из пиратов, узнав о заговоре, пробежала около двадцати миль за три часа, чтобы обо всём рассказать [123].

Далее этот нарратив опускается до чистой фантазии, однако поскольку нам известно, что автор намеренно мешает в одну кучу свидетельства, выбранные из допросов пиратов, отошедших от дел или пребывающих в заключении, и подслушанные в приморских или прибрежных тавернах байки со своими собственными измышлениями, и поскольку, как нам опять же известно, заранее согласованный мятеж действительно имел место, а некоторые малагасийцы защищали при этом пиратов, всё это вполне может быть отголоском памяти о некотором реальном событии.

Было ли в действительности что-то подобное или нет, 1697 год очевидно стал переломным моментом. С того времени осторожные поселенцы из числа пиратов вроде Натаниеля Норта вместе с массой малагасийских женщин, стремящихся к известной автономии, начинают создавать нечто отличное от старой героической сферы сражений и поединков, в которую они позволили себя втянуть по первости. Обозначить это «эмерджентной сферой» действия и ценностей может показаться преувеличением: кто-то непременно станет доказывать, что пиратов просто переориентировали из политической сферы в семейную, в сферу семейной жизни на Мадагаскаре, где жизнь сама по себе часто бывает яркой и исполненной приключений. Как я считаю, есть доказательства, пусть и косвенные, того, что именно так это многие в то время и воспринимали.

Те доказательства, которые у нас имеются, указывают на то, что магия – сфера фанафуди, или «снадобья», – была в особенности спорной территорией. Поражает, к примеру, то, что в рукописи о Рацимилаху Мейёра и в записках о событиях военного времени вообще никогда не упоминаются чары или заклинания, хотя упоминаются ритуалы другого рода, несмотря на то, что на Мадагаскаре фанафуди в практике ведения войны обычно отводится центральное место.

Вернемся на время к нашему французскому путешественнику, Легевелю де Лакомбу, которого на наших глазах с таким энтузиазмом приветствовала шестнадцатилетняя дочь туземного вождя в приморском городке Андевуранту. Во время своего путешествия Лакомб нанимал знаменитого омбиази, или знахаря-астролога, обучить его основам астрологии, прорицательства и совершения заклинаний [124].

Астрология малагасийцев основана на арабском лунном календаре и в то время всё еще обычно отождествлялась с тайным знанием из далеких краев; лучшими специалистами в этой области считались племена антемуру и зафираминиа с территорий близ Форт-Дофина (в основном ассимилированные мистики из суннитов Восточной Африки и шиитов с острова Суматра, в равной мере претендовавшие на арабское происхождение). Последние в особенности широко распространились по всему острову, используя свои профессиональные навыки, чтобы стать при королевских дворах визирями. Считается, что на территории племени бецимисарака было какое-то предприятие антемуру, на котором производилась бумага из коры шелковицы, главным образом для записи заклинаний, а неподалеку от городка Ивундру – поселение племени зафираминиа [125]. Но у бецимисарака также были прорицатели и знахари – и мужчины, и женщины.

Лакомб не сообщает ничего о происхождении своего наставника, но особо подчеркивает, что у местных магические знания, видимо, связаны с двумя мифологическими фигурами: великаном Дарафифи и ведьмой Махао. Дарафифи – популярный герой малагасийского фольклора [126], пример доброго воителя, властителя и путешественника, который бродил взад и вперед по острову в поисках чего-то достойного его участия, созидая различные пейзажи и по случаю вступая в поединки с великанами-соперниками. Махао, напротив – героиня исключительно местного значения; о ней мы знаем лишь от Лакомба. Эти двое находились в явном противостоянии: один был покровителем белой магии, другая, по всей видимости, любовной магии и ведьмовства. Представление об условиях их противостояния можно получить из сказки о трех озерах, расположенных в лесах вокруг городка Таматаве – Разуабе, Разуамасаи и Нуси-бе.