Девид Гребер – Пиратское Просвещение, или Настоящая Либерталия (страница 11)
Существует, однако, принципиальное различие между Рацимилаху и остальными. Возникновение Конфедерации бецимисарака оказало глубочайшее влияние на людей тех мест – однако импульс действовал в противоположном направлении в сравнении с тем влиянием, какое оказало бы возникновение нового королевства. Когда пираты в конце семнадцатого века прибыли на Мадагаскар, они столкнулись с обществом, раздираемым постоянными внутренними конфликтами, обществом, в котором власть принадлежала своеобразной касте жрецов и зарождающейся военной элите, в которой уже начала складываться иерархическая система рангов. Общество сохраняло общинные элементы, но назвать его эгалитарным было никак нельзя. При Рацимилаху, напротив, общество, по-видимому, стало во многих отношениях более эгалитаристским, чем прежде.
Прибытие пиратов запустило цепную реакцию – во-первых, утверждение в торговле позиций малагасийских женщин, затем политической реакции на это со стороны молодых людей, для которых Рацимилаху стал по сути номинальным лидером, создавшим общество бецимисарака таким, каким оно остается и сегодня.
Давайте взглянем на всё это глазами малагасийцев.
Часть II
Пришествие пиратов с точки зрения малагасийцев
Сексуальная революция против детей Авраама?
Чародейка, живущая на одном из островов индийского архипелага, спасает жизнь пирату, человеку дикому, но благородному по своей натуре.
В то время как пираты использовали Мадагаскар в качестве базы для своих набегов в Красном море и Индийском океане вплоть до Малайского полуострова, путешественники в течение многих столетий до того перемещались в обратном направлении. Средневековая история восточного побережья Мадагаскара, судя по всему, отмечена периодически набегавшими новыми волнами иммигрантов, которые заявляли обычно о своем мусульманском происхождении и позже утверждались в жреческой, торговой или политической аристократических прослойках общества, нередко же – и во всех трех сразу. На юго-востоке острова, например, могущество клана зафиндраминия («сыновья рамини»), ведущего свое происхождение, вероятно, с Явы или Суматры, отчасти основывалось на опыте применения астрологической системы, построенной на арабском лунном календаре, отчасти же на монополии на забой скота. И то, и другое обеспечивало им руководство в любом крупном ритуальном действии и позволяло контролировать растущие продажи скота купцам, причаливающим к берегам Мадагаскара для пополнения запасов провизии на своих судах, как минимум еще в шестнадцатом столетии. Поль Оттино [51] утверждал, местами вполне убедительно, что рамини изначально были беженцами-шиитами мистического толка: давший им имя предок, как считалось, был создан богом из морской пены и женился на Фатиме, сестре пророка. Первым португальским наблюдателям их грандиозные космологические претензии казались настолько чудными, что они отказывались считать их мусульманами вовсе; в 1509–1513 годы те же самые португальцы отмечали появление в регионе новых волн иммиграции восточноафриканских суннитов, которые основали соперничающее королевство Антемуру и принялись истреблять рамини как еретиков. Весьма скоро народу антемуру удалось утвердиться среди наиболее значительных интеллектуалов и астрологов Мадагаскара, от которых сохранились книги, написанные алфавитом
Миграции эти были предметом бесконечного обсуждения и бесконечных споров. Однако меньше внимания обращалось на то, что между патриархальными обычаями некоторых новоприбывших и относительно свободными сексуальными нравами их малагасийских супругов и соседей существовал постоянный конфликт. Предания народа антемуру, к примеру, содержат сетования на туземцев за то, что те учитывали происхождение и по женской линии [53]; поэтому стратегия антемуру по истреблению зафираминиа [54] заключалась в убийстве взрослых мужчин и изоляции пленных женщин с тем, чтобы быть уверенными, что они произведут благочестивых детей [55]. Даже в девятнадцатом столетии антемуру были известны требованием добрачной непорочности в окружении, где сексуальная свобода подростков обоих полов считалась чем-то само собой разумеющимся. Любая незамужняя молодая женщина, которая забеременела и не смогла доказать, что отец ее ребенка мусульманин надлежащего происхождения, должна была быть побита камнями или утоплена [56]. Юноши, напротив, могли творить, что им заблагорассудится. Согласно местным представлениям, именно эти сексуальные ограничения больше всего раздражали население и в девятнадцатом веке стали непосредственной причиной бунта, положившего конец королевству.
Можно сказать, что этнолог Поль Оттино [57] сделал научную карьеру на попытках связать происхождение малагасийской мифологии с различными направлениями арабской, персидской, индийской и африканской философии. Часто бывает нелегко понять, что можно извлечь из его рассуждений, однако ясно одно: благодаря частым гостям из других регионов Индийского океана и периодическим наплывам новых мигрантов остров отнюдь не был изолирован от остального мира, в том числе и от его интеллектуальных течений. Вместе с тем, разнообразное влияние прибывающих иноземцев за редким исключением постепенно нивелировалось малагасийской культурой. В продолжении жизни всего нескольких поколений новоприбывшие забывали свои родные языки и основные черты своей культуры (к семнадцатому столетию, например, даже антемуру уже не были знакомы с Кораном) и усваивали достаточно стандартный набор общемалагасийских обычаев – от склонности к красноречию и разведения риса до сложных ритуалов обрезания и погребения. Поскольку иммигранты были, преимущественно, если не исключительно, мужчинами, малагасийские женщины играли во всём этом центральную роль; стремление различных иммигрантских элит изолировать и контролировать женщин, в особенности – держать под контролем их половую активность, можно рассматривать как попытки сохранить культурную самобытность (и, таким образом, статус элиты) настолько долго, насколько было возможно. (Попытки эти в итоге провалились, ибо к настоящему времени все они перестали существовать в качестве автономных групп.)
Наблюдалась ли подобная динамика на северо-востоке? Бесспорно, но с одной характерной особенностью. На той территории, что позже отошла к бецимисарака, местная чужеродная аристократия объявляла себя не мусульманами, а иудеями.
Вот что писал о них Этьен де Флакур, губернатор злосчастной французской колонии в Форт-Дофине, в своей «Истории Великого острова Мадагаскара» в 1661 году:
Те, кто, как я полагаю, прибыли первыми – зафиибрагим, то есть «из рода Авраама», живущие на острове Св. Марии и близлежащих территориях, в особенности потому, что, придерживаясь обычая обрезания, не сохранили и следа магометанства, не знакомы с Магометом или халифами и почитают последователей оных кафирами и беззаконниками; они не садятся с ними вкушать пищу и не заключают каких-либо союзов. Они празднуют субботу и воздерживаются в этот день от трудов, а не в пятницу, как мавры, не имеют схожих с последними имен, что наводит меня на предположение, что предки их прибыли на сей остров во времена ранних миграций иудеев, или что они происходят от старейших родов измаильтян прежде Вавилонского пленения, или от тех, кто остался в Египте после исхода детей Израиля: у них сохранились имена Моисея, Исаака, Иакова и Ноя. Иные среди них, возможно, прибыли с берегов Эфиопии [58].
Он также уточняет, что этническая группа зафиибрагим господствовала на побережье от Антунгилы до Таматаве и обладала монополией на жертвоприношение животных, подобно зафираминиа; что на само́м острове Сент-Мари их было пять или шесть сотен в двенадцати деревнях, и все они были под властью вождя, называемого «Реньясом, или Раньясой, сыном Расиминона» [59], который собирал десятину от их уловов и урожая.
Многие ученые рассуждали о происхождении и идентичности зафиибрагим (которых также называют зафигибрагим, зафибураха или зафибурахи). Грандидье [60] полагал, что на самом деле они были йеменскими иудеями; Ферран [61] предложил считать их хариджитами; Оттино [62] – карматами, а может быть, христианами-коптами или несторианами; Алибер [63] недавно предположил, что они могут быть потомками неисламизированных арабов, которые недолгое время проживали в Эфиопии, прежде чем отправиться на юг. Всё может быть. И однако же большинство тех, кто не желает видеть в этнической группе зафиибрагим иудеев, предполагают, что коль скоро единственным свидетельством в пользу этого служит для нас сообщение Флакура, то губернатор попросту что-то напутал. А вот это не похоже на правду. Даже в девятнадцатом столетии один английский миссионер сообщает, будто кто-то из зафиибрагим, с кем он встречался в более южных районах, утверждал, что «мы вcе до единого иудеи» [64]. Я не вижу оснований не доверять его информаторам.
В колониальный период зафиибрагим существовали в границах острова Сент-Мари (который по-малагасийски по сей день называется Нуси-Бураха, то есть остров Авраама) и мало-помалу привыкли считать себя в первую очередь арабами [65]; те же, кто проживал на большой земле, давным-давно стали частью бецимисарака. Однако во времена Флакура они, кажется, играли практически ту же роль, что и группа зафирамини на юге, рассредоточенными общинами проживавшая на материке: обладали монополией на забой скота (при этом совершалась особая молитва, известная как