Дэвид Гранн – Вейджер. Реальная история о кораблекрушении, мятеже и убийстве (страница 29)
– Народ встревожен… Поэтому чем скорее вы примете решение, тем лучше.
На протяжении практически всего обсуждения Бейнс хранил молчание, предоставляя говорить Чипу. Чип дал понять, что собрание окончено, и спросил Балкли и Камминса:
– У вас есть еще какие-либо возражения?
– Да, сэр, еще одно, – ответил Балкли. Он хотел получить заверения капитана в том, что, если они действительно отправятся вместе на баркасе, он ничего не предпримет – не встанет на якорь, не изменит курс, не начнет атаку, – не посоветовавшись со своими офицерами.
Понимая, что это фактически лишит его капитанской власти, Чип не смог сдержаться. Он закричал, что он все еще их командир.
– Мы будем поддерживать вас ценой наших жизней до тех пор, пока у вас есть командные полномочия, – сказал Балкли, а затем вышел вместе с Камминсом.
Казалось, все вокруг Джона Байрона собирали оружие. Поскольку капитан Чип отвечал за складскую палатку, у него был доступ к самому большому арсеналу, и он превратил свое жилище в оружейный бункер. Наряду с пистолетами он хранил пару сверкающих абордажных сабель. Лейтенант морской пехоты Гамильтон, вооруженный ножом, часто помогал ему нести вахту. Чип, понимая, что он все еще в опасном меньшинстве, послал казначея предложить ренегатам бренди в качестве стимула к заключению союза, но мародеры оставались вольной бандой.
Балкли узнал об этой попытке и осудил ее как «подкуп»[549]. Он тем временем занимался добычей с места крушения новых мушкетов, пистолетов и пуль, превращая свой дом в оружейный склад. По ночам Байрон мог видеть, как сообщники Балкли тайком выбираются на прочесывание обломков – еще можно было спасти бочонки с порохом и ржавые ружья. Продолжавший симпатизировать Чипу гардемарин Кэмпбелл отметил, что теперь Балкли и его люди «все смогут выказать открытое неповиновение своим офицерам»[550].
Вражда между двумя фракциями обострилась настолько, что Балкли поклялся никогда больше не приближаться к Чипу, и, хотя лидеров партий разделяло несколько метров, они часто посылали друг другу эмиссаров, как дипломаты воюющих стран. Однажды Чип попросил лейтенанта Бейнса передать Балкли неожиданное предложение: почему бы в предстоящую субботу не использовать большие апартаменты Балкли как место богослужения, чтобы люди могли помолиться вместе? Это казалось предложением мира, проявлением уважения к набожности Балкли и напоминанием о том, что все они сотворены из одной глины. Но артиллерист учуял подвох и отверг предложение. «Мы считаем, что это предложение меньше всего связано с религией, – отметил в дневнике Балкли. – Нашу палатку превратят в молитвенный дом… а в разгар отправления нами религиозных обрядов смогут застигнуть нас врасплох и отнять оружие, чтобы расстроить наши планы»[551].
Байрон видел, что две фракции плетут друг против друга заговоры и строят козни. Еще больше усиливая напряженность, многие сторонники Балкли начали проводить военные учения. Пембертон строил своих изможденных морских пехотинцев в боевой порядок, а оборванные моряки упражнялись в заряжании мушкетов и стрельбе по мишеням в тумане. По острову разнеслись раскаты залпов. Во время Войны за ухо Дженкинса Байрон не участвовал ни в одном сражении, и теперь он понял, что может стать свидетелем схватки своих товарищей по кораблю.
Двадцать пятого августа Байрон услышал ужасающий гром. Он был настолько силен, что у него затряслось тело, а все вокруг, казалось, летело в тартарары: стены хижин, ветки деревьев, сама земная твердь. Это было землетрясение – просто землетрясение.
Глава шестнадцатая
Мои мятежники
Двадцать седьмого августа, через два дня после того, что Джон Балкли описал как «сильные потрясения и дрожь земли»[552], он тайно встретился со своими самыми доверенными лицами. Хотя с тех пор как Чипу передали петицию, прошло три недели, окончательного ответа капитан так и не дал. Балкли пришел к выводу, что Чип не собирался соглашаться с «бразильским планом» и никогда не отменит свои первоначальные приказы.
На встрече Балкли затронул запретную тему: мятеж. Полномасштабный мятеж не походил на другие восстания. Он происходил внутри тех самых военных сил, которые государство создало для наведения порядка, а потому представлял огромную угрозу для правящих элит и жестоко подавлялся. Именно поэтому мятежи пленяли воображение общества. Что заставило блюстителей порядка отвергнуть этот самый порядок? Быть может, они попросту головорезы? Или это что-то прогнило в самом сердце системы, что придавало бунту благородство?
Балкли доказывал остальным, что они имеют право на восстание. Он считал, что «законов военно-морского флота недостаточно, чтобы управлять нами»[553] как потерпевшими кораблекрушение. В данном естественном состоянии не было ни письменного кодекса, ни прецедентов, которыми можно было бы в полной мере руководствоваться. Чтобы выжить, нужны новые правила. Он осознанно апеллировал к праву на «жизнь» и «свободу», которые в определенные исторические периоды отстаивали британские подданные, пытаясь обуздать зарвавшегося монарха. Но Балкли, признав себя частью аппарата военно-морского флота, инструментом самого государства, выдвинул более радикальный довод. Он заявил, что подлинным источником хаоса на острове, человеком, действительно нарушавшим военно-морскую этику, был сам Чип. Однако Балкли понимал, что, узнай кто-то о его заговоре против Чипа, мятежников ждет участь Козенса. А даже если им улыбнется удача и они вернутся в Британию, их ждет военно-морской трибунал, и судьи – коллеги Чипа по офицерскому корпусу – приговорят их к прогулке по Лестничному переулку и Пеньковой улице. Как-то один историк написал: «Мятеж подобен ужасной злокачественной болезни, и вероятность мучительной смерти пациента настолько велика, что даже не упоминается вслух»[554].
Балкли приходилось действовать осмотрительно, аккуратно, подкрепляя каждый шаг группы письменным оправданием. Завзятый спорщик с начальством и умелый рассказчик, он документировал в дневнике малейшее событие, которое, по его мнению, свидетельствовало о командирской несостоятельности капитана. Теперь ему требовалось придумать неопровержимую историю – вневременную морскую байку, – способную выдержать пристальный контроль общественного внимания и изнурительную судебную тяжбу.
Первым делом Балкли требовалось заручиться поддержкой лейтенанта Бейнса. Крайне важно, чтобы второй по старшинству в командной иерархии Бейнс хотя бы номинально принял звание капитана. Так Балкли смог бы доказать Адмиралтейству, что не собирался по собственной прихоти разрушать установленный в военно-морском флоте порядок и узурпировать власть. В частной беседе Бейнс признался Балкли, что, по его мнению, переход через пролив был самым мудрым решением, но, похоже, лейтенант боялся последствий разрыва с капитаном. Возможно, Бейнс лучше других понимал, чем чреват выбор проигравшей в гражданском конфликте стороны: его дед Адам, радикальный республиканец и член парламента, выступил против роялистов, а в 1666 году после их возвращения к власти был брошен ими в лондонский Тауэр по подозрению в «государственной измене»[555].
Балкли постоянно пытался склонить лейтенанта Бейнса на свою сторону, и после очередного совещания Бейнс наконец согласился занять место Чипа, но при одном условии. Сначала они набросают официальный документ с изложением причин своего отплытия в Бразилию и предложат на подпись Чипу – дав ему последний шанс подчиниться воле народа. Если он согласится, его оставят капитаном, но с сильно урезанными полномочиями. Балкли отмечал: «Мы считали, что в случае возвращения капитану Чипу всей полноты командной власти, которой он обладал до потери “Вейджера”, он снова примется действовать, руководствуясь теми же принципами: даже в чрезвычайной ситуации не будет советоваться с офицерами, но все решать своенравно, по собственному усмотрению и с уверенностью в превосходстве своих знаний… Мы считаем его джентльменом, достойным ограниченных командных полномочий, но слишком опасным для того, чтобы доверять ему абсолютную власть»[556].
В случае отказа от этих условий Чипа ждало отстранение от власти. По их мнению, верным основанием для ареста капитана служил расстрел Козенса. Бейнс сказал, что каждый причастный к возмущению офицер сможет представить этот документ в качестве «оправдания в Англии»[557].
Балкли набросал документ на клочке бумаги. В нем говорилось, что команда страдает от краж и междоусобиц, «следствием которых неизбежно явится полное уничтожение»[558]. Поэтому люди «единогласно» согласились отказаться от продолжения похода и через Магелланов пролив и Бразилию вернуться в Великобританию.
На следующий день Балкли, Бейнс и несколько сопровождающих, прихватив мушкеты и пистолеты, отправились к капитану. Толпой они ввалились в жилище Чипа.
Балкли вынул документ, развернул и принялся зачитывать его вслух. Закончив, он попросил капитана его подписать. Чип отказался и пришел в ярость, заявив, что они оскорбили его честь.
Балкли со сторонниками вышел и направился прямо к хижине Пембертона, где капитан морской пехоты восседал на стуле в окружении своих солдат. В хижине собрались другие потерпевшие кораблекрушение, им не терпелось узнать, что произошло. Согласно своему позднейшему рассказу, Балкли сообщил, что капитан «самым пренебрежительным образом отверг все предложенное для общего блага»[559]. Пембертон объявил, что защитит народ ценой собственной жизни, и толпа взревела: «За Англию!»[560]