Дэвид Гранн – Вейджер. Реальная история о кораблекрушении, мятеже и убийстве (страница 13)
Чип вел «Вейджер» на юг вдоль побережья нынешней Аргентины. Он шел вплотную к шести остальным кораблям эскадры, расчистив палубы для боя на случай появления испанской армады, зарифив паруса и задраив люки. «Погода у нас была капризная и бурная… с таким неистовым ветром и морем, что мы шли очень резво»[229], – писал преподаватель Томас.
Поскольку у «Триала» была сломана мачта, эскадра на несколько дней остановилась в гавани Сан-Хулиан. Посещавшие ее ранее мореплаватели рассказывали, что видели тут жителей, однако теперь все здесь казалось заброшенным. «Единственной встретившейся нам достопримечательностью были броненосцы, или “свиньи в доспехах”, как их зовут моряки, – писал казначей «Триала» Милькамп. – Величиной с крупную кошку, свиное рыло, они покрыты толстым панцирем… твердым настолько, что выдерживает сильный удар молотком»[230].
Сан-Хулиан был не просто заброшенным местом, в глазах Чипа и его людей он также являл собой жуткий памятник тому урону, который может нанести экипажу корабля долгое путешествие. Когда в день Пасхи 1520 года здесь бросил якорь Магеллан, несколько его кипящих от возмущения людей попытались его свергнуть, и ему пришлось подавить мятеж. На крошечном островке в гавани он приказал казнить одного из бунтарей – его тело четвертовали и повесили на виселице для всеобщего устрашения.
Пятьдесят восемь лет спустя, когда во время кругосветного путешествия в бухте Сан-Хулиан остановился Фрэнсис Дрейк, он также заподозрил заговор и обвинил одного из своих людей, Томаса Даути, в измене. (Обвинение, скорее всего, было ложным.) Даути умолял вернуть его в Британию для надлежащего судебного разбирательства, но Дрейк ответил, что «ловкие законники»[231] ему не нужны, добавив: «Законы меня тоже не волнуют». Даути обезглавили топором на том же месте, где казнил Магеллан. Дрейк приказал поднять все еще истекающую кровью голову перед своими людьми и воскликнул: «Вот! Таков конец предателям!»[232]
Пока Чип и другие капитаны Ансона ждали окончания ремонта мачты «Триала», один офицер определил место, где происходили казни. Оно казалось «обиталищем нечестивых духов»[233], нервно заметил лейтенант Сумарес. Двадцать седьмого февраля Чип и остальные люди с облегчением покинули остров, который Дрейк назвал островом Подлинной Справедливости и Кары, а его команда – Кровавым островом.
Течения влекли эскадру на край света. Воздух становился все холоднее, суровее, порой доски припорашивал снег. Чип стоял на квартердеке, одетый в самостийную капитанскую форму. Он сохранял бдительность, время от времени оглядывая окрестности в подзорную трубу. Он видел пингвинов, которых Милькамп назвал «полурыбами, полуптицами»[234], и южных и горбатых китов. Впечатлительный Байрон позже писал об этих южных морях: «Невероятно, сколько здесь китов, они начинают представлять угрозу кораблю, с одним мы чуть не столкнулись, а другой обдал струей воды квартердек, и они были самыми большими из всех, что нам когда-либо доводилось видеть»[235]. Еще были морские львы, которых Байрон посчитал «весьма опасными животными», отмечая: «Один из них напал на меня, когда я меньше всего этого ожидал, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы от него избавиться, они чудовищных размеров и в гневе издают страшный рык»[236].
Плаванье продолжалось. Эскадра шла вдоль побережья Южной Америки, и Чип видел горный хребет Анд, протянувшийся по всей длине континента, с заснеженными пиками, местами возвышавшимися более чем на шесть километров. Вскоре над морем, точно призрак, поплыл туман. Он придавал всему, как писал Милькамп, «маняще величественный вид»[237]. Все вокруг причудливо изменяло формы, перетекало. «Иногда земля казалась огромной высоты с колоссальными изломанными горами»[238], – писал Милькамп, а потом она волшебным образом растягивалась, изгибалась и сплющивалась. «Ту же трансформацию претерпевали корабли, то представая огромными разрушенными замками, то в своем истинном обличье, а то в виде больших плавающих по воде бревенчатых срубов». Он заключал: «Кажется, мы и вправду находились в самом средоточии колдовских чар».
Чип и его люди миновали устье альтернативного пути к Тихому океану, Магелланов пролив, которого Ансон решил избегать, как очень узкого и местами извилистого. Они миновали мыс Одиннадцати тысяч девственниц и мыс Святого Духа. Они выскользнули за пределы континентальной части материка, лишившись почти всех ориентиров. Единственным оставался остров на западе, площадью свыше 50 тысяч квадратных километров, выделявшийся множеством пиков Анд. На замерзших склонах «ни единого во всей унылой округе клочка радующей глаз зелени»[239], жаловался преподаватель Томас.
Этот остров был крупнейшим в архипелаге Тьерра-дель-Фуэго – той самой Огненной Земли, где, по свидетельству Магеллана и его людей, они видели пламя костров туземных лагерей. Конкистадоры утверждали, что жители этих мест были расой гигантов. По словам писца Магеллана, один из них был «настолько высок, что самый рослый из нас едва доставал ему до пояса»[240]. Магеллан нарек регион «Патагония». Мы не знаем, было ли такое название дано по ступням – pata по-испански «лапа» – легендарных туземных великанов или почерпнуто из средневековой саги, где фигурирует чудовищный персонаж Великий Патагон. Важнее другое – за этими выдумками таился зловещий умысел. Рисуя туземцев одновременно превосходящими обычного человека и уступающими ему, европейцы силились представить свою жестокую завоевательную миссию праведной и героической.
К ночи 6 марта эскадра находилась у восточной оконечности Огненной Земли. Для Чипа и его матросов наступило главное испытание морского мастерства. Ансон приказал ждать рассвета. Пусть путь будет хотя бы виден. «Вейджер» дрейфовал рядом с другими кораблями, склоняясь носом по ветру, раскачиваясь взад и вперед, словно отбивая некий загадочный ритм. Небо казалось таким же огромным и черным, как море. Штаги и ванты дрожали на ветру. Чип приказал произвести последние приготовления. Матросы заменили изношенные паруса новыми и закрепили орудия и все, что могло стать смертельным снарядом в бурном море. Склянки отсчитывали каждые полчаса. Мало кто спал. Несмотря на отвращение к бумажной работе, Ансон старательно выписывал Чипу и другим капитанам инструкции. Попади эскадра в руки врага, эти бумаги и другие секретные документы требовалось уничтожить. Во время перехода, подчеркивал Ансон, капитаны должны были сделать все возможное, чтобы не отстать от эскадры – или «в противном случае вы будете отвечать за то, что подвергли корабль крайней опасности»[241]. Если суда разметает, капитанам необходимо обойти вокруг мыса Горн и встретиться на чилийской стороне Патагонии и в течение пятидесяти шести дней ждать Ансона. «Если за это время я к вам не присоединюсь, вы должны будете заключить, что со мной произошло какое-то несчастье», – написал Ансон. Один момент он прояснил особенно: если он погибнет, они должны продолжить миссию и соблюдать субординацию, подчинившись командованию нового старшего офицера. С первыми лучами солнца Ансон дал залп из орудий «Центуриона», и семь кораблей отправились в путь. «Триал» и «Перл» шли в авангарде, их впередсмотрящие расположились на реях, чтобы, по выражению одного офицера, «высмотреть острова льда»[242] и «своевременно подать сигнал опасности». «Анна» и «Вейджер» – самые медленные и наименее прочные – тянулись позади. К десяти часам утра эскадра подошла к воротам к мысу Горн – проливу Ле-Мер, примерно 25-километровому водному пространству между Огненной Землей и островом Эстадос, или Землей Статен. Войдя в пролив, корабли приблизились к Эстадосу. Его вид лишил людей присутствия духа. «Хотя вся Огненная Земля выглядела чрезвычайно бесплодной и безлюдной», как заметил преподобный Уолтер, этот остров «намного превосходил ее дикостью и ужасом своего вида»[243]. Он состоял из одних лишь расколотых молниями и землетрясениями и кое-как нагроможденных друг на друга скал, возвышавшихся на 900 с лишним метров ледяными вершинами. Мелвилл писал, что эти горы «остроконечными вершинами в снежных чалмах вздымались гранью между нами и неведомым миром: сверкающие стены с хрустальными зубцами алмазных сторожевых башен на крайнем рубеже небес»[244],[245]. В своем бортовом журнале Милькамп описал остров как самое ужасное место, что он когда-либо видел, – «настоящее горнило отчаяния»[246].
В небе парил белобрюхий альбатрос, щеголяя огромным – широчайшим среди всех птиц – в три с лишним метра размахом крыльев. Во время предыдущей британской экспедиции офицер заметил у Земли Статен альбатроса[247] и, сочтя птицу плохим предзнаменованием, убил ее, а потом корабль потерпел крушение на острове. Этот инцидент вдохновил Сэмюэля Тейлора Кольриджа на создание «Сказания о старом мореходе». В поэме убийство альбатроса навлекает на моряка проклятие, и его товарищи мучительно умирают от жажды:
Тем не менее люди Ансона охотились на этих птиц. «Я помню одного, пойманного на леску с крючком… и наживкой из куска соленой свинины»[249], – писал Милькамп. Он добавлял, что, хотя альбатрос весил около тринадцати с половиной килограммов, «капитан, лейтенант, хирург и я съели его на ужин целиком».