Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 68)

   - А, ну так ведь Аполлон красивее тебя. Он не станет возражать, коли твой доспех будет ярче.

   Через час, когда солнце озарило горы, Парменион - после встречи с Клеандром и советом по обороне центра города - вышел из дворцовых ворот, и его поприветствовали Леонид, Тимазион, Леарх и другие офицеры. Все они поклонились, когда он подошел, и Парменион почувствовал, как у него краснеют щеки. Шлем во всем соответствовал описанию Приаста, и доспехи сияли на солнце, украшенные позолотой поверх железа и бронзы. Даже наручи и поножи были инкрустированы слоновой костью и серебром, и его белый плащ был расшит серебряной нитью, отчего вовсю сверкал в рассветных лучах.

   Войско, завидев его, подняло мечи, застучало клинками в щиты, разорвав тишину невероятным грохотом. Поднятием ладони он поприветствовал их в ответ, окидывая взором многочисленные ровные шеренги, заполнившие Выходную Улицу.

   Леонид подошел к нему с широкой улыбкой на лице. - Может, теперь поведаешь свой план? - спросил он.

   Парменион кивнул и созвал к себе офицеров. Ожерелье Тамис у него на шее было холодным, и он негромко заговорил, наблюдая за их реакцией. Они слушали молча, но потом Леонид решился первым задать вопрос:

   - А что, если?..

   Парменион вскинул голову. - Нет, мой друг. Никаких "что, если". Что, если солнце сгорит дотла? Что, если океаны выйдут из берегов? Сейчас не время для подобных мыслей. Я видел Царя-Демона в деле, и у нас есть лишь один шанс на победу. Необходимо, чтобы его пехота атаковала спартанцев, оставив рабов - до поры до времени - без внимания. Если мы заставим его сделать это - у нас появится шанс. Без этого - не будет ничего. А теперь готовьте свои подразделения - и выступаем в поход.

   Он посмотрел в лица окружавших его людей. Еще никто из них не усомнился в его стратегии: даже здесь, в этой другой Греции, спартанская дисциплина была тверже скалы. Они лишь отсалютовали и разошлись по отрядам.

   Парменион встал во главе колонны, рядом с ним был Леонид. - Я молю богов, чтобы ты оказался прав, Парменион, - прошептал тот.

   - Будем надеяться, что боги тебя услышат, - ответил он.

   Когда авангард вышел за стены города, с юга галопом прискакали три всадника. Аттал со Шлемом скакали бок о бок, а Бронт ехал за ними, неуклюже сидя на лошади.

   Аттал натянул поводья перед Парменионом и соскочил на землю. - Подмоги с юга не будет, - произнес мечник, и взор его тут же приковали драгоценные доспехи.

   - Я так и думал. Пойдем со мной.

   Бронт со Шлемом тоже спешились и отпустили лошадей. Человек и минотавр присоединились к Царю. - Приветствую вас, друзья, - сказал Парменион, первым протянув руку Бронту.

   - Прошу прощения за то, что мои братья по Заклятию не отправились с тобою, Парменион, - сказал Бронт, - но они не станут принимать участие в войнах людей, которые им уже довелось повидать. Возможно, мне удалось бы их убедить, но когда я рассказал им, что ты обещал новое Заклятие Горгону, их сердца пуще прежнего обратились против тебя. Если бы ты не подружился с этим демоном, у тебя сейчас могла бы быть вторая армия.

   - Если бы не Горгон, то Александр не добрался бы до Врат, - заметил Парменион. - Но теперь это уже не важно. Мы остались одни - и порою именно в такой ситуации и заключается сила. - Спартанец обратился к Шлему. - Я думал, ты захочешь остаться с Искандером. Или он не ключ к твоей памяти?

   - Он сказал мне отправиться к тебе, - ответил бронзоволицый воин. - Сказал, что все мои ответы связаны с тобой.

   - Ну а ты, Аттал? - спросил Парменион. - Ты ведь не обязан быть здесь.

   - А я уже привык к твоей компании... государь. И у меня нет желания пропустить грядущую битву. Этот чертов Царь-Демон охотился за мной по всему миру. Теперь и я на него поохочусь.

   Парменион усмехнулся. - Мы поохотимся на него вместе.

  

  

Кровавое поле

      

   Филиппос сидел на своем боевом жеребце и думал о неприятеле, обратя взор Золотого Глаза к далекой фигуре облаченного в богатые доспехи Спартанского Царя.

   Его бесило то, что у спартанца был защитный амулет, и не потому, что он боялся его жалкой стратегии, а больше потому, что он всегда наслаждался страхом и растущей паникой, исходящей от врага, предвкушающего поражение.

   Он вспомнил прошлую встречу с Парменионом и вновь почувствовал волну гнева, когда Спартанец говорил о его навыках с таким пренебрежением. Несчастный генерал, да он сам был жалок! А Филиппос был величайшим Царем-Воителем, какого когда-либо знал мир!

   - Мне не нужен Глаз для того, чтобы одолеть такого выскочку, как ты, - прошептал он вслух. И всё же, зачем отказывать себе в небольших удовольствиях, подумал он? Какие глубины отчаяния испытывают сейчас генералы Пармениона?

   Он сосредоточился, мысленно выискивая Леонида...

   "Что, о смерти своей задумался?" раздался голос в его сознании, и Филиппос вздрогнул как громом пораженный. Это была та ведьма, притворившаяся богиней Афиной. Закрыв свой человеческий глаз, он увидел ее спиритуальную форму; она парила в воздухе шагах в двадцати от него.

   - Ты ничего не можешь мне сделать, ведьма, - сказал он ей.

   "Мне этого и не нужно," - отвечала она. "Зло способно побороть само себя. И это случится сегодня."

   - Прочь, женщина! У меня нет ни времени, ни желания говорить с тобой!

   "Конечно, нет," - фыркнула она. "Царь-Трус должен сначала прочесть мысли своего противника. Он не способен составить план битвы самостоятельно. Давай же. Не позволяй мне отвлекать тебя. Я уже представляю картину, как эти крестьяне и рабы дадут тебе отпор."

   Тут раздался другой голос, на этот раз детский. "А он не так уж страшен, правда, Фина?" - Филиппос запрокинул голову и увидел худого золотоволосого мальчика, за которым он так долго охотился.

   - Я тебя найду, дитя. Тебе никуда от меня не спрятаться.

   Мальчик посмотрел на него с мрачным видом. "Не думаю, что ты сможешь," - сказал он тихо, "но если и найдешь меня, то я тебя убью."

   Филиппос рассмеялся, но смех его замолк, когда он посмотрел в серьезное лицо ребенка. - Ничто не может убить меня! Слышишь? Ничто!

   "Я могу это сделать," - прошептал мальчик, "одним своим прикосновением. Однако мы задерживаем тебя, трус. Может, нам попросить Пармениона снять с шеи амулет силы? Может, так тебе будет проще разбить армию рабов?"

   Насмешка, звучавшая в словах ребенка, ужалила Царя языками пламени, и он собрался было ответить, но духи исчезли. В ярости, Филиппос поскакал вдоль боевых построений, созывая военачальников и жрецов. Солдаты стояли в безмолвии, когда он проезжал мимо них, копья держали вертикально, глаза устремили на врагов, расположившихся шагах в восьмистах впереди.

   Царь Македонов натянул поводья и повернул коня к югу. Враг построился в точности, как он ожидал: спартанцы, в закрытых бронзовых шлемах и алых плащах, встали в низине между двумя холмами; рабы разделились на два полка, прикрывая их с флангов на холмах. За центром основной силы он видел лучников и пращников, ждущих приказов.

   - Сколько их? - спросил Филиппос.

   Один из офицеров подъехал к Царю на своем коне. - Пять тысяч спартанцев, государь, и примерно столько же рабов. Сложно увидеть, сколько лучников; возможно, около тысячи.

   Филиппосу не требовалось оборачиваться, чтобы узнать численность Македонского войска. Прямо за ним была Царская Гвардия, шесть тысяч человек, стоявших в боевом построении глубиной в двадцать шеренг и шириной в триста щитов, громадный черный боевой квадрат. Это были Буревестники, прозванные так потому, что когда шли на битву, их клич раскатывался подобно грому, а мечи их были смертоноснее молний самого Зевса. У них на фланге было 10 000 Рядовых, сильных, хорошо подготовленных бойцов, чьи шлемы и нагрудники из отполированного железа сверкали словно серебро. Справа стояли 5 000 наемников из Фессалии, Фракии и Иллирии. Эти воины носили плащи разных расцветок и, хотя их дисциплина оставляла желать лучшего, в бою они были ужасны, они жаждали крови и смерти, что было для Царя Македонов наиболее ценным их качеством. За ними на том же правом фланге стояла кавалерия - по преимуществу коринфская, насчитывавшая 7 000 всадников. Двадцать восемь тысяч испытанных в боях воинов выстроились против пяти тысяч спартанцев, да еще жалкой шайки из как попало вооруженных рабов и стариков.

   - Его стратегия смехотворна, - проворчал Филиппос. - Она просматривается насквозь, словно шелковая вуаль. Он заманивает нас атаковать свой центр; именно поэтому спартанцы встали на самом легком пути, в низине.

   - Но если мы сломим их, то рабы дрогнут и обратятся в бегство, так что победа будет наша, - вставил офицер. - Мы же очевидно должны атаковать спартанцев?

   - Ты видел их при Мантинее. Атаковать их в лоб - все равно что лить воду на камень. Они превосходные солдаты и так просто не сломаются. О нет. Он того и хочет - выдержать массированную атаку пехоты, поколебать дух Македонов. А когда моральный дух окажется сломлен, численное превосходство будет значить не так уж и много.

   - А о чем он думает, государь?

   - Я не знаю, да и знать не хочу. Прикажи коринфянам скакать мимо неприятеля и ударить на саму Спарту.  Посмотрим, как упадет их моральный дух, когда они поймут, что эта битва ничего не решает. Затем прикажи рядовым и наемникам выдвигаться, якобы для атаки на центр спартанского войска. Когда они будут в пятидесяти шагах, труби атаку. Пусть наемники нападут на левый фланг, а два полка Рядовых - на правый. Штурмуйте холмы и разгоните рабов. Затем Рядовые пусть развернутся и атакуют спартанцев с тыла, а наемники налетят с холма. В этот момент я скомандую выдвигаться Гвардии, и тут мы возьмем их в кольцо. Только помни: Парменион нужен мне живым.