Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 10)
Мотак какое-то время ничего не говорил, затем наполнил опустевшие кубки. - Тогда давай напьемся и будем говорить о всякой чепухе, - предложил он, натянуто улыбнувшись.
- Было бы неплохо. Какие дела у тебя запланированы назавтра?
- Я отведу к озеру двух больных кобыл. Плавание укрепит их мускулы. После этого буду торговаться насчет коней с персом по имени Парзаламис.
- Увидимся у озера, когда солнце будет в зените.
Мужчины вдвоем вышли в ночь, и Мотак увидел, что лампа в яслях не погашена. Тихо выругавшись, он прошел к строению, Парменион пошел за ним. Внутри Кроний, Орсин и еще три фессалийца сидели вокруг тела кобылы, Ларины. Черный как смоль жеребенок лежал рядом с мертвой матерью.
- Почему меня не позвали? - вскричал Мотак. Кроний встал и низко поклонился.
- Кровотечение остановилось, хозяин. Она околела совсем недавно.
- Жеребенку надо найти другую кормящую кобылу.
- Териас пошел за ней, хозяин, - сказал Орсин.
Мотак прошел мимо темноволосого паренька и присел возле кобылы, положа большую руку ей на загривок. - Ты была замечательной лошадкой, Ларина. Самой лучшей, - произнес он.
Кроний придвинулся ближе. - Это всё проклятие Титана, - сказал он. - Это бесов конь, и его отпрыск будет таким же.
- Ерунда! - сказал Парменион хриплым голосом. - Завтра выведите Титана на круг для дрессировки. Я его усмирю.
- Да, господин, - ответил Кроний через силу. - Все будет, как ты повелел.
Развернувшись на каблуках, Парменион вышел из стойла. Мотак догнал его по дороге, ухватив за руку. - Тебе не надо было говорить этого, - прошептал он. - Фессалийцы знают своих лошадей. Это бешеное чудовище - и ты сумасшедший, если собрался сам объезжать его.
- Я сказал, и я сделаю это, - проворчал Парменион. - Я еще не видел коня, которого не смог бы объездить.
- Надеюсь, что ты сможешь сказать завтра то же самое, - хмыкнул Мотак.
***
Главный дом безмолвствовал, когда Парменион проехал через кипарисовую рощу к парадной двери. Ни в одном окне не горел свет, но когда он подъехал к крыльцу, слуга по имени Перис подбежал, чтобы взять коня под уздцы.
Парменион спрыгнул наземь. - Хорошая встреча, Перис, ничто не ускользает от твоего внимания, да? - спросил он с улыбкой.
Слуга поклонился. - Я видел тебя после полудня на вершине холма, господин. Я ожидал тебя. В андроне приготовлены холодное мясо и сыр, да несколько гранатов. Эйсса напекла лепешек еще днем. Я принесу тебе несколько, коли пожелаешь.
- Спасибо. Как рука?
Перис поднял вверх обмотанный кожей обрубок на конце правой руки. - Заживает помаленьку, господин. Болит слегка, но боль навроде как в пальцах, будто бы они на месте. Однако ж - как ты и говорил - я всё больше левой рукой научаюсь обходиться.
Парменион похлопал его по плечу. - Мне не хватало тебя на Крокусовом поле. Мне было не по себе.
Перис кивнул, его темные глаза блеснули в лунном свете. - Хотел бы я там оказаться, господин. - Затем улыбнулся и покосился на свой выпирающий живот. - Однако ж, даже если б обе руки у меня были целы, навряд нашлась бы лошадка, способная сдюжить мой вес.
- Слишком много медовых лепешек от Эйссы, - заметил генерал. - Молодец, что дождался меня.
- Это было меньшее, что я мог, господин, - ответил Перис, поклонился, и его откормленное лицо раскраснелось.
Парменион вошел в дом. У входа в андроне горело два светильника, рассеивая мягкий свет по комнате. Помещение было просторным, оно вмещало в себя двадцать скамей и тридцать стульев и кресел. Когда Парменион принимал гостей, вся комната заполнялась, но сейчас светильники горели только в алькове у широких дверей, выходящих к западному саду. Генерал прошел по внутреннему дворику, вдыхая аромат жимолости, что росла у стены. В доме было тихо, и только в такие моменты ему нравилось быть здесь. Эта мысль удручала.
Он услышал движение у себя за спиной и обернулся, ожидая увидеть калеку Периса.
- Добро пожаловать домой, муж мой, - сказала Федра. Он холодно поклонился. Его жена была одета в платье сверкающей синевы, облегающее стройную фигуру, золотые волосы были откинуты назад и стянуты серебристым шнурком в конский хвост, спадавший до тонкой талии. Парменион взглянул в ее холодные голубые глаза и похолодел.
- Я здесь ненадолго, госпожа, - сказал он ей.
- Надеюсь, достаточно, чтобы повидать сына.
- Сыновей, - поправил он.
- Для меня есть только один, - ответила она с бесстрастным лицом. - Филота - тот, кто станет великим; величайшим из всех.
- Не говори так! - шикнул он. - Это неправда. Слышишь?
Она засмеялась примирительно. - Я лишилась своих сил, когда отдалась тебе, генерал, но я никогда не забуду видения, что посетило меня, когда ты впервые прикоснулся ко мне. Твой первенец будет править миром. Я
это. И это Филота.
Парменион почувствовал, как у него пересыхает в горле. - Ты дура, женщина, - сказал он наконец. - Дура, что веришь в это, и дура вдвойне, что говоришь об этом вслух. Подумай: если Филипп или Олимпиада услышат о твоем видении, не позаботятся ли они о том, чтобы ребенок был убит?
Лицо ее побледнело. - Как они услышат? - прошептала она.
- А кто слышит сейчас? - переспросил он. - Как ты поймешь, кто из слуг ходит по саду или сидит в пределах слышимости?
- Ты просто пытаешься меня запугать.
- Совершенно верно, Федра. Потому что они не только убьют ребенка, но и его мать, братьев и отца. И кто стал бы их винить?
- Но ты защитишь его. Ты Македонский Лев, самый могущественный человек во всем царстве, - гордо проговорила она.
- Иди спать, женщина, - сказал он утомленно.
- Ты не присоединишься ко мне, муж?
Он хотел сказать ей "нет", но вид ее тела всегда возбуждал его.
- Да. Сейчас. - Ее улыбка была победоносной, и он отвернулся от нее, слушая мягкие шаги босых ступней, пока она удалялась из комнаты. Он немного посидел в молчании, с тяжелым сердцем, затем встал и прошел в верхнюю детскую, где спали сыновья. Гектор спал на боку в своей колыбели, посасывая большой палец. Никки, как всегда, забрался в кровать к Филоте, и братья спали в обнимку.
Парменион посмотрел на старшего сына. - Кем же ты вырастешь? - размышлял он.
Он знал - и знал все эти годы - что Федра смотрела на него с пренебрежением. Это знание причиняло боль, но еще больнее была ложь, связавшая их вместе. Она была ясновидящей и провидела золотое будущее. Но неправильно его истолковала. Парменион не мог сказать ей об этой ошибке, или рискнуть и отделаться от нее; в приступе мести, Федра могла причинить непоправимый ущерб. Она была лучшей подругой Олимпиады, которой было известно о ее девичьих силах. Если она явится к Царице и расскажет о своих видениях... Парменион почувствовал подспудный приступ паники. Нет, тайна должна быть сохранена любой ценой. Единственным выходом было бы убить Федру, а этого он не хотел, да и не мог сделать.
- О, Филота, - прошептал Парменион, гладя сына по голове. - Надеюсь, ты будешь достаточно силен, чтобы противостоять амбициям своей матери на твой счет. - Мальчик заворочался и замычал во сне.
И Парменион вышел, влекомый страстью к женщине, которую презирал.
***
Парменион проснулся в предрассветный час. Тихо поднявшись с широкой постели, стараясь не разбудить Федру, он прошел по разостланным шкурам, покрывавшим пол. Оказавшись в своих покоях, он первым делом омылся в холодной воде, затем втер масло в кожу рук и груди, а потом соскреб его скребком из слоновой кости.
Облачившись в простой хитон, он вышел в сад. Птицы еще спали на деревьях, и ни один звук не нарушал тихой предрассветной красы. Небо было темно-серым, облачным, но на востоке цвет был ярче, и становилось всё светлее, потому что Аполлон на своей колеснице подъезжал всё ближе. Парменион глубоко вздохнул полной грудью, затем слегка растянул мышцы бедер, паха и икр.
Ворота сада были распахнуты, когда он выбежал в сторону деревни. Его мышцы все еще были затекшими, и его икры начали побаливать задолго до того, как он добежал до вершины первого холма. За месяцы Фокейской кампании у него не было возможности регулярно совершать пробежки, и теперь его тело отчаянно сопротивлялось. Не обращая внимания на трудности, он увеличил скорость, и пот засверкал у него на лице, а позади оставались миля за милей.
Он никогда не понимал чуда своего исцеления, как подтянулась кожа, как в тело вернулась сила молодости, но ему и не надо было это понимать, ему было достаточно просто наслаждаться этим. Он не находил другого занятия, способного сравниться с постоянной радостью от бега - превосходное взаимодействие тела с сознанием, освобождение от забот, очищение духа. Когда он бегал, разум его был свободен, и он мог обдумывать все свои дела, находя им решение с легкостью, которая до сих пор удивляла его.
Сегодня он думал о фракийском скакуне, Титане. Тот стоил огромных денег, но в то же время был - по персидским меркам - недорогим. Его родословная была безупречной - он зачат лучшим жеребцом-призером из Персии и рожден самой быстрой лошадью, когда-либо выигрывавшей в Олимпийских Играх. Два его брата были проданы за непостижимое состояние, достойное только богатейшего из царей, но Парменион приобрел его всего за две тысячи драхм.