Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 85)

— Добро пожаловать, странник, — сказала она удивительно знакомым и в то же время волнующим голосом.

— Это твоя земля, госпожа?

— Нет. Всё, что ты видишь здесь, принадлежит госпоже Аиде. Я здесь тоже чужестранка. Откуда ты?

— Из Македонии, — ответил он.

— А где был до этого?

— Спарта и Фивы.

— Так ты солдат?

— Это так заметно? — спросил он, потому что сейчас на нем был лишь простой голубой хитон и сандалии.

— Твои голени светлее, чем икры, из чего я могу заключить, что обычно они прикрыты поножами. Твой лоб тоже загорел не так сильно, как остальное лицо.

— Ты очень наблюдательна. — Он попытался разглядеть лицо под вуалью, но в итоге сдался. Глаза, которые он различил за тканью, показались ему темными, как опалы. — Ты посидишь со мной недолго? — спросил он вдруг, удивляя самого себя.

— Здесь приятно, — мягко сказала она. — Я останусь с тобой на некоторое время. Что привело тебя в Самофракию?

— У меня есть друг — он прибыл сюда, чтобы встретиться с будущей невестой. А откуда ты?

— Я живу за морем в Азии, но много путешествую. Давно я не была в Спарте. А когда ты там жил?

— Я провел там все свое детство.

— Твоя жена тоже спартанка?

— У меня нет жены.

— Тебе не нравятся женщины?

— Конечно нравятся, — мягко ответил он. — Мужчин-любовников у меня тоже нет. У меня… была жена. Ее звали Фетида. Она умерла.

— Она была твоей самой большой любовью? — задала вопрос женщина.

— Нет, — признался он, — но она была хорошей женщиной — верной, любящей, храброй. Но почему мы все говорим обо мне? Ты носишь траур? Или можешь поднять вуаль?

— Я в трауре. Как тебя зовут, солдат?

— Друзья зовут меня Савра, — сказал он, не желая открыть ей имя, которое с трепетом шептали в городах по всему миру.

— Будь счастлив, Савра, — сказала она, изящно вставая.

— Тебе уже пора? Я… мне приятно беседовать с тобой, — нескладно пробормотал он.

— Да, мне пора.

Он встал и подал руку. На миг она отстранилась, но потом дотронулась до его пальцев. Парменион почувствовал, как учащается его пульс, ему до смерти захотелось протянуть руку и откинуть вуаль. Он поднял ее руку к губам и поцеловал, затем с неохотой отпустил ее.

Она ушла без слова, и Парменион тяжело опустился на землю, удивленный собственными чувствами к незнакомке. Возможно, разговор с Филиппом оставил глубокий отзвук в его душе, подумалось ему. Теперь она скрылась за склоном холма. Вдруг он побежал, чтобы в последний раз поймать взглядом ее удаляющийся силуэт.

Она шла к дальним лесам, и когда свет солнца упал на нее, ему вновь показалось, что ее волосы были рыже-золотыми.

Внезапно начавшиеся подергивания мышц левой руки разбудили Филиппа за час до рассвета. Он посмотрел на золотоволосую девицу, которая спала у него на бицепсе, и осторожно освободил свою руку. Кто-то зашевелился справа от него. Вторая девушка, темноволосая и прекрасная, открыла глаза и улыбнулась ему.

— Ты хорошо спал, господин? — спросила она, скользя пальцами по его животу.

— Превосходно, — ответил он, обхватив пальцами ее запястье. — Но теперь мне нужны ответы на кое-какие вопросы.

— А эти вопросы не могут подождать? — прошептала она, повернувшись к нему всем телом.

— Не могут, — сказал он ей строго. — Кому принадлежит этот дворец?

— Госпоже Аиде.

— Это имя мне ничего не говорит.

— Она — Верховная Жрица Мистерий, — сказала девушка.

— Что ж, дорогуша, скажи ей, что я желаю видеть ее.

— Да, господин. — Девушка отбросила одеяло и встала. Филипп посмотрел на ее длинную спину и тонкую талию, взгляд соскользнул на крутые бедра и совершенные ягодицы.

— Сейчас же! — приказал он строже, чем требовалось. — Быстро иди!

Блондинка проснулась и сладко зевнула. — Вон! — прорычал Филипп. — И велите кому-нибудь принести кувшин с холодной водой. — Когда они ушли, Царь встал, протер глаза, подавляя пульсации в своей голове, и отдернул занавески широкого окна.

Солнечный свет пронзил его мозг, и он отвернулся с проклятьем на устах. Вино было крепким, но ему было плохо из-за черных зерен, которые он так отчетливо запомнил. Девушки принесли их в маленьких серебряных коробочках, и дали их Филиппу после первого акта любовных утех. Семена иссушали язык, но воспламеняли разум и тело. Цвета казались невыразимо яркими, а осязание, вкус и слух усилились во сто крат. Сила Филиппа возросла — а вместе с ней и аппетиты.

Но теперь голова его раскалывалась, тело ослабло. Последнее ощущение было ему особенно неприятно.

Одевшись в чистый темно-зеленый хитон, он сел на скамью и стал ждать, когда принесут воды. Темноволосая девушка принесла ее, и он принялся жадно пить. Она поднесла ему серебряную коробочку, откинув крышку и показывая темные сухие семена.

— Они восстановят твою силу, — пообещала она.

Он сильно мучился, однако отстранил ее в сторону. — Что насчет Великой Жрицы? — спросил он.

— Она будет здесь вечером, господин. Я скажу ей о твоем приглашении.

— Сколько еще гостей в этом дворце?

— Сейчас только одна — госпожа Олимпиада.

— Олимпиада? Откуда она?

— Из Египта, господин. Она — дочь Царя.

— Тогда я повидаюсь с ней, — сказал Филипп.

Девушка, похоже, испугалась — а затем забеспокоилась. — Нет, господин, это запрещено. Она проходит Ритуал Союза. Ни один мужчина не должен видеть ее до назначенной ночи — в особенности ее нареченный. Боги ослепят его за это!

— Пришли ко мне Пармениона.

— Его нет во дворце, господин. Его видели бегающим на холмах на рассвете.

— Тогда скажи ему, когда он вернется, — буркнул Филипп. — А теперь оставь меня!

После того, как она ушла, Филипп на миг почувствовал стыд за то, что так грубо говорил с ней, но он был так раздражен, что это чувство очень скоро прошло.

Он целый час ходил по комнате взад-вперед, потом позавтракал грушами и козьим сыром и вышел на луг возле дворца. Его настроение не улучшилось, когда он увидел там лошадей, тонконогих и малохольных. Он расположился у широких ворот и стал смотреть на холмы, где паслись козы и овцы, за которыми приглядывал тощий мальчишка.

Что с тобой такое, Филипп? Женщины были на удивление покладисты и изобретательны в постели. Обычно, после ночи любовных утех, он просыпался и чувствовал себя как молодой Геракл. Это всё те проклятые семена, подумал он. Никогда больше! Он увидел бегущего по склону Пармениона и окликнул его. Спартанец замедлил бег.

— Доброе утро, государь. Ты рано поднялся.

— Я бодрствую уже несколько часов, — сказал Филипп. Парменион облокотился о забор, растягивая мышцы икр. — Ты по-прежнему быстр, Леон. Думаю, ты сможешь обогнать любого даже сейчас.

— Если б это было так, государь. Но я не пытаюсь одурачить себя. Что-то не так?

— Это так заметно?

— Ты похож на тучу.

— Это всё из-за ожидания, Парменион. Два года я ждал этот день, и теперь я не могу больше вынести этого. Она здесь. Ее зовут Олимпиада… и мне нельзя увидеть ее. Боги, видишь ли! Я — Филипп! И я получу то, что хочу!

Парменион кивнул. — Мы пребываем здесь всего день, государь. Потерпи. Ты говорил, что это предначертано богами, так пусть все идет своим чередом. Почему бы тебе не побегать немного? Это прояснит твои мысли.