Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 68)

— Не хочу говорить, как критские наемники, господин, но хорошо было бы знать, что по возвращении меня будет ждать достойная должность у тебя на службе.

Филипп кивнул, взял рослого воина за руку и подвел его к скамье рядом с внутренним бассейном из мрамора. — Тебе не надо называть меня господином, когда вокруг нет никого кроме нас. Ты мой друг, Аттал, и я доверяю тебе, как никому другому. Ты — правая рука Царя, и где моя удача — там и твоя. Ты мне веришь?

— Конечно.

— Тогда выполни мою просьбу.

Аттал усмехнулся. — Ты уже говоришь, как настоящий Царь. Очень хорошо, Филипп.

Дверь отворилась, вошел слуга и поклонился. — Мой господин, посол Афин просит вашей аудиенции.

Филипп встал и глубоко вздохнул. — Скажи ему, что я скоро приду. — Царь попрощался с Атталом и прошел в опочивальню, где сменил одежду, облачившись в длинную голубую тунику и персидский плащ из плотной темно-синей шерсти.

Затем он сел, в мыслях перебрав свои проблемы, отделив каждую и подготовившись к встрече. Приоритетной задачей было вывести Афины из борьбы — но навряд ли это удастся. Город снова борется за гегемонию над всей Грецией. После того, как Парменион разбил спартанцев, основными соперниками в этой игре стали Фивы и Афины, оба города заключали союзы, чтобы обеспечить себе превосходство. Пердикка был за Фивы и отправил македонские отряды в независимый город Амфиполь на востоке, чтобы выставить их против агрессии со стороны Афин. По понятным причинам это обеспокоило афинян, которые управляли Амфиполем. Это был важный форпост, контролирующий все торговые пути в низовьях великой реки Стримон, но его народ не хотел иметь ничего общего с Афинами и сражался за независимость более пятидсяти лет.

Однако теперь афиняне собрали армию, чтобы сместить Филиппа с трона, и у него не было войска, чтобы их встретить. Если они преуспеют, Амфиполь обречен.

Надев на голову тонкий золотой обруч, он вышел в тронный зал, чтобы встретить Эсхина. Мужчина был низкоросл и тучен, цвет его лица был нездорово красным из-за болезни сердца.

Филипп удостоил его широкой улыбки. — Добро пожаловать, Эсхин, я надеюсь, ты здоров?

— Боюсь разочаровать тебя, господин, — ответил мужчина сдержанным и деловым тоном. — Но, я вижу, что ты находишься в лучшей форме, прямо как молодой Геракл.

Филипп рассмеялся. — Если бы и у меня было только двенадцать дел, которые необходимо уладить! Но, как бы там ни было, я не должен загружать тебя своими проблемами. Я отправил послания в Афины — в город, которым всегда восхищался, — и, надеюсь, наша дружба останется в силе.

— К сожалению, этот порыв не разделял твой покойный брат, — сказал Эсхин. — Он, похоже, предпочитал фиванцев и даже — если мне будет позволено упомянуть об этом — отправил против нас отряды на битву, чтобы прикрыть Амфиполь.

Филипп кивнул. — Как это ни печально, мой брат не разделял моих взглядов на Афины. Он не видел в этом городе колыбель демократии, не понимал истинной природы афинского величия. Думаю, он был воодушевлен подвигами Эпаминонда и Пелопида и поверил, что наш народ будет процветать под эгидой Фив. Великий стыд, — сказал Филипп, качая головой. — Но давай немного пройдемся и насладимся закатной прохладой, а заодно и поговорим.

Царь провел посла через внешние коридоры в дворцовые сады, показывая разные цветы, которые Симике вырастила здесь из семян, привезенных из Персии. Во время прогулки настроение Филиппа колебалось. Ему необходимо было признание Афин, если не их прямая поддержка. Армия, нанятая Афинами, надвигалась с целью украсть у него царство и посадить на престол Аргая. А македонские войска были еще неготовы к новому конфликту; но будет ли он столь решительным, что сдаст Амфиполь, город, который жизненно необходим для морской торговли в водах Ферманского залива?

«Торгуйся осмотрительно, Филипп!» — одернул он самого себя.

Они присели у высокой стены под деревом, которое горело множеством лиловых цветов. Филипп вздохнул. — Буду с тобой откровенен, Эсхин, — сказал он. — В конце концов, вашим шпионам уже известно о моих контактах с Фивами. — Эсхин выразительно кивнул, и это позабавило Филиппа, потому что никаких контактов пока что не было. — Они готовы прислать мне армию в том случае, если — чего опасаемся мы оба — я буду не защищать Македонию, а не позволю Афинам захватить Амфиполь. Мне не нужны больше затяжные войны на Македонской земле, и я не хочу себе новых господ. Вместо этого я бы хотел дружить с первым городом Греции.

— Фиванцы, — осторожно проговорил Эсхин, — жаждут лишь власти и тирании. У них нет культуры. Где их философия? В силе меча? За последние сто лет у них было только два великих человека, и обоих ты уже упоминал. После того, как Пелопид был убит в Фессалии и Эпаминонд пал при Мантинее, фиванцам некем их заменить. Они теряют власть. Афины снова на высоте.

— Согласен, — успокаивающе произнес Филипп, — но какой у меня выбор? Иллирийцы вторглись в мое верхнее царство, пеонийцы движутся на север. Фракийцы скапливаются у моих границ, намереваясь возвести на престол Павсания. Я окружен со всех сторон. Если Фивы — это единственный выход, то пусть это будут Фивы — пять тысяч гоплитов защитят мой трон.

— Но лишь для Фив, господин. Не для тебя.

Филипп поднял взор, встретился с Эсхином глазами. — Я знаком с тобой всего несколько мгновений, Эсхин, но вижу, что ты человек, которому я могу доверять. Ты хороший переговорщик от имени своего города и прекрасный, благородный человек. Если скажешь, что Афины желают дружбы, я поверю тебе — и отклоню предложение Фив.

Эсхин тяжело сглотнул. Он даже не упомянул, что афинское войско сейчас марширует с Аргаем. — Остается, — сказал он, — вопрос Амфиполя. Как ты понимаешь, это Афинский город, и мы бы очень хотели вернуть его в Лигу. У тебя сейчас там размещен гарнизон, насколько я понимаю?

— Он будет выведен, как только мы подпишем соглашение, — обещал Филипп. — Амфиполь никогда не был Македонским. Сказать по правде, горожане всего лишь призвали нас на помощь, и мой брат — я считаю, ошибочно — согласился им помогать. А теперь, скажи, Эсхин, какое послание я должен отправить в Фивы?

— Теперь я вижу, что ты культурный и мудрый человек, — сказал посол. — Могу тебя заверить, Афины уважают таких людей — и желают только их дружбы. Я немедленно отправлю свой отчет в совет и тут же вернусь к тебе.

Филипп встал. — Это была приятная встреча, любезный Эсхин. Надеюсь, тебе понравится также завтрашняя встреча в театре; там дают новую комедию, которую я давно ждал. Актеры — афиняне, и для них — как и для меня — будет честью, если ты сядешь со мной рядом.

Эсхин поклонился.

Филипп проводил его обратно во дворец и вернулся в свои покои, с потемневшим от ярости лицом. Его ждал Никанор.

— Что, не хорошо прошло с афинянином? — спросил его друг.

— Довольно хорошо, — проворчал Филипп, — но если я отдам еще часть Македонии, то стану правителем трех деревьев и застоявшегося пруда. Скажи мне что-нибудь доброе, Никанор. Ободри меня!

— Мы собрали почти тысячу человек из остатков армии. Но мораль у них хлипкая, Филипп; нам надо где-то раздобыть победу.

— По-прежнему ли доходит золото из Кровсии?

— Какие-то крохи доходят, но думаю, наместник удерживает золото, ждет, когда выяснится победитель. Наверное, он уже общается с Котисом или Павсанием.

— В таком случае мы не можем взять наемников. Пусть так. Стало быть, нужна победа? Ты разговаривал с офицерами, поэтому скажи мне, у кого из них внутри есть то, ято мне нужно?

Никанор откинулся на скамье, глядя в потолок. — Антипатр надежный человек. Он держал свои отряды в кулаке, и они пробили себе путь из окружения. Думаю, его уважают. Остальные? Больше никого особенного, Филипп.

— Приведи его ко мне. Сегодня же!

— С кем будем сражаться?

Филипп рассмеялся и раскинул руки. — Уж чего у нас хватает, так это врагов. Но на этот раз это будут пеонийцы. Есть вести о Парменионе?

— Он выиграл битву для сатрапа Каппадокии. Сейчас пребывает в Сузах, его чествует сам Царь Царей. Но мы отправили к нему гонца. Скажу напрямик, Филипп, я не вижу причины, зачем ему приезжать к нам. Сейчас он, должно быть, богат. На кой ему возвращаться в Грецию? Что мы можем ему предложить?

Филипп пожал плечами. У него не было ответа.

И эта мысль его опечалила.

Слабый предрассветный свет омыл очертания низких холмов и реку Аксий, когда Никанор аккуратно разбудил Филиппа. Царь застонал и сел в постели, откинув одеяло и расправляя спину. Тысяча конников вокруг него всё еще спали. Филипп встал и разогрел свои сильные руки, глядя на часовых на горном хребте.

— Какое-то движение? — спросил он Никанора.

— Нет, господин.

Филипп поднял свой окованный бронзой нагрудник и надел его на себя, Никанор приложил наплечники и тщательно затянул на них крепящие ремни. Чернобородый воин вышел из мрака и поклонился Царю.

— Враг разбил лагерь во впадине около мили отсюда, на севере. Я насчитал, что их почти вдвое больше, чем нас: прошлой ночью к ним прибыло подкрепление.

Филипп хотел выругаться. Вместо этого он усмехнулся. — Ты хорошо поработал, Антипатр. И пусть тебя не смущает их численность. Помни только, что мы — македонцы, и что Царь скачет рядом с тобой.

— Да, господин. — Мужчина смотрел в сторону. Филипп угадывал его мысли. Всего несколько недель назад, другой Царь, возможно, говорил ему что-то очень похожее — и такое начало закончилось мясорубкой и катастрофой.