Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 56)

Он прошагал к мальчишке. — Изучаешь искусство войны? — спросил он.

Парень встал и поклонился. Он не был высок, но сложен крепко. Его темные глаза замерли на лице Пармениона. — Полезно изучать методы иностранцев, — сказал он мягко.

— Почему полезно?

— Когда-нибудь мы можем оказаться врагами. Если станет так, то я буду знать, как вы сражаетесь. Если же будем друзьями или союзниками, то я буду знать, в чем смогу положиться на вас.

— Понимаю, — сказал Парменион. — Ты смышленый молодой человек. Быть может, ты принц?

— Так и есть. Я принц Македонии. Меня зовут Филипп.

— А я Парменион.

— Знаю. Я видел тебя на состязаниях по бегу. Почему ты соревнуешься под македонским именем?

Парменион сел, приглашая мальчишку расположиться рядом с собой. — Моя мать была македонка, — объяснил он. — Это посвящение ей. А ты — гость нашего города?

Парень рассмеялся. — Не надо церемоний, Парменион. Я заложник, захваченный, чтобы Македония вела себя хорошо. Но жизнь здесь неплоха, и Паммен хорошо обо мне заботится. Думаю, это лучше, чем оставаться в Македонии. Там я скорее всего был бы убит завистливым родственником.

— Мрачные слова, юный принц.

— Мрачные, но справедливые, — сказал мальчишка. — Я — один из многих братьев и полубратьев, каждый из которых имеет какое-то право на трон. Не в наших правилах оставлять конкурентов в живых. И, думаю, в этом есть определенная логика.

— Похоже, ты принимаешь свою судьбу с большим смирением, юный принц.

— А что мне остается?

Парменион улыбнулся. — Это не тот вопрос, на который я смогу ответить. Я не принц.

— Нет, — согласился Филипп. — И я не хотел бы быть им. Так же как и царем. И уж точно не в Македонии.

— А что не так с Македонией? — удивился Парменион. — Я слышал, что это прекрасная страна, полная зеленых лугов и густых лесов, высоких гор и чистых потоков.

— Так и есть, Парменион. Но это также страна, окруженная могучими врагами. К западу от нас — иллирийцы со своим царем Бардиллом: лихие, умелые вояки. На севере живут пеонийцы: дикие племена, которые ничего не любят так, как выезжать в грабительские набеги на юг. На востоке — фракийцы: умелые наездники, прекрасная кавалерия. И на юге — фессалийцы и фиванцы. Ну и кто захочет стать царем такой страны?

Парменион не отвечал. Глаза мальчишки были печальны, настроение мрачно, и спартанцу нечего было сказать. Судя по всему, парень был прав. Если он вернется в Македонию, его жизнь недорого будет стоить. Эта мысль омрачила Пармениона.

Неуютное молчание продолжалось, и Парменион встал, чтобы уйти. Священный Отряд все еще топал по беговой дорожке, и спартанец повернулся к юному принцу. — Когда-то давным-давно я усвоил урок, что нельзя сдаваться и отчаиваться. Фортуна, может, и стерва, но она любит мужчину, который пробует вновь и вновь. Думаю, ты силен духом, Филипп. Ты мыслитель, ты стратег. Большинство людей реагируют на обстоятельства, но мыслители создают обстоятельства сами. Если есть родственники, которые желают видеть тебя мертвым, то заставь их полюбить тебя. Покажи им, что от тебя не исходит никакой угрозы. Покажи, что можешь быть полезен. Но прежде всего, мальчик, ты должен стать человеком, которого будет трудно убить.

— А как это сделать?

— Оставаясь в живых. Продумывая все пути, по которым враги могут подобраться к тебе. Готовясь к их приходу. Отчаяние — брат поражения, Филипп. Ни за что не давай ему коснуться тебя.

Мальчик кивнул, затем указал на бегунов, которые, шатаясь, дожидались команды после десятого круга. Парменион вышел им навстречу. — Думаю, на сегодня всё, господа, — объявил он. — Будьте здесь завтра через час после рассвета.

— Имей же сердце, Парменион, — взмолился один молодой парень. — Три дня подряд?

— У меня нет сердца, — сказал он. — Я человек из камня. Через час после рассвета, если вас это устроит.

Обернувшись к деревьям, он обнаружил, что мальчик ушел. Парменион вздохнул. — Да помогут тебе боги, Филипп Македонский, — прошептал он.

Три недели миротворческой конференции в Спарте обещали положить конец всем мыслям о войне. Торговые соглашения были оговорены и подписаны, пограничные споры много раз пересматривались, но в конце концов были решены. Эпаминонд был принят как высокий гость и дважды ужинал с Царем Агесилаем.

Пелопид вернулся в Фивы на четвертую неделю, засыпав Пармениона историями о том, как гениально проходили переговоры.

— Думаю, Агесилай расписался в собственной утрате власти над нами, — говорил Пелопид. — Там присутствовал представитель Царя Царей, золотоволосый перс с вьющейся бородой. Ты бы видел его одежды: клянусь Зевсом, в его плаще было драгоценностей больше, чем звезд на небе! Он весь буквально сиял, когда входил в комнату.

— А он разговаривал? — спросил Парменион.

— Он открыл конференцию, передав всем нам приветствие и благословение Царя Царей. Сказал, что Царь счастлив, что его дети помирились друг с другом.

— К слову о Царях, что насчет Клеомброта?

— Он не присутствовал, — ответил Пелопид. — Нам сказали, что он болен. Однако, скажу я тебе, Спарта — ужасный город. Не знаю, как ты мог выносить этот запах. Все нечистоты выливаются на улицы, а мух больше чем пыли. Уродливое место — самое то для уродливого народа.

— Болен? — переспросил Парменион. — Но чем?

— Они не сказали, но это должно быть что-то не столь серьезное, потому что они не выглядели расстроенными из-за его отсутствия. Знаешь, когда ты сказал мне, что спартанским женщинам дозволено везде ходить открыто, я вообще-то тебе не поверил. Однако ты был прав. Они были повсюду. И некоторые из них даже бегали по рощам полуголыми. Вот что я тебе скажу, я просто теряюсь в догадках, как раса настолько уродливых мужчин могла привлечь к себе таких красавиц. Там была одна женщина с бедрами, как…

— Знаю я о женщинах, — нетерпеливо произнес Парменион. — Я там жил. Меня больше интересует Клеомброт; он силен как дуб, и не пропустил бы конференцию по своему желанию. Какие у тебя доказательства, что он вообще находился в Спарте?

— А где же еще ему быть?

— Как насчет армии? Скольких солдат ты видел?

— Агесилай отправил армию на юг на маневры. Он сказал, что конференция пройдет более удачно без постоянного бряцанья спартанских щитов, каковое некоторые могли бы расценить как скрытое давление.

— Итак, — проговорил Парменион. — У нас имеется военный вождь и армия, скрытая от посторонних глаз. Это тебе ни о чем не говорит, Пелопид?

Фиванский воин встал со скамьи и подошел к окну. Снаружи в чистом небе ярко светило солнце. Он оглянулся на Пармениона и улыбнулся. — Ты считаешь, что они задумали какое-то предательство? Сомневаюсь. Если бы они захотели вторгнуться, то могли бы это сделать и без нескончаемых разглагольствований, дебатов и подписывания соглашений.

— Согласен, — перебил Парменион. — Но у всего этого есть некий привкус, плохо ложащийся на язык. Сколько человек мы сможем собрать, ну, скажем, за два дня?

— Гипотетически? Три тысячи из Фив, возможно, тысячу от Федерации.

— Недостаточно, если Клеомброт выступил со своей армией на север, а не на юг. Когда планируется окончание конференции?

— Через десять… нет, через девять дней. Она завершится подписанием полноценного соглашения между Афинским Союзом, Спартой и Беотией. Потом в честь этого пройдут двухдневные празднества.

— И сколько человек мы сможем вывести на поле боя за девять дней?

— Боги, Парменион, ты что, одержим Спартой? Мы не можем позволить себе собирать армию в такой момент. Если мы начнем это делать, и весть об этом дойдет до конференции, как они на это посмотрят? Нас назовут агрессивными завоевателями, и все договоренности расторгнутся. Почему ты на каждом шагу видишь ловушку? Может быть, спартанцам придется пойти на крайние меры из-за новой угрозы от Фив.

— Сколько человек? — настоял Парменион — Гипотетически.

Пелопид наполнил кубок разбавленным вином и сел обратно на скамью. — Возможно, семь тысяч — если у нас получится получить кавалерию из Фессалии. Но, буду честен с тобой, Язон Пирейский столь же сильная причина для опасений, что и Спарта — а теперь, возможно, даже более сильная. Его фессалийская конница уже насчитывает все двадцать тысяч, а еще у него по крайней мере двенадцать тысяч гоплитов. Думаю, что на север должны мы смотреть с беспокойством, а не на юг. Спарта вышла из игры.

Парменион ничего не сказал, а молча сидел на скамье, глядя в некую точку высоко на стене, правой рукой потирая подбородок. Через некоторое время он устремил взгляд на Пелопида. — Есть два вопроса, которые нам стоит принять во внимание. Если прав ты, то нам нечего бояться. Если же подтвердятся мои страхи, то у нас отнимут все то, за что мы воевали. Значит, давай представим на миг, что я оказался прав, и спартанская армия сейчас расположена к нам ближе, чем мы думаем. Где они будут находиться? Как они планировали бы войти в Беотию? У нас по-прежнему отряды на перевалах горы Киферон. Они увидят спартанцев и поднимут тревогу, также вряд ли они будут пытаться пересечь Коринфский залив, потому что у нас двенадцать боевых трирем у Кревсиса. Где же тогда, Пелопид — ты ведь знаешь территорию? — Парменион отошел к комоду у дальней стены и развернул нанесенную на пергамент карту центральной Греции. Он сел рядом с Пелопидом, бросив пергамент фиванцу на живот.