Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 52)

Не то чтобы Фетида сильно переживала, победят или проиграют спартанцы. Ей казалось, что, кому бы ни принадлежал город, стоны в ее ушах звучали одинаково.

Но война затрагивала ее денежные вклады, так как спартанцы конфисковали последний караван с опиумом, проходивший через Платеи. Фетида потеряла почти шестьсот драхм, и в том, чтобы остаться на прежнем уровне, полагалась теперь на азиатские пряности, шедшие через Македонию.

Мысли о финансах вернули ее к воспоминаниям о Храме. Ничто не вернет ее к этому образу жизни, пообещала она себе.

Потом ей вспомнилось лицо Пармениона.

Будь он проклят, подумала она. Почему он не появляется?

Поскольку Агесилай не желал штурмовать укрепленные афинянами и фиванцами горные хребты, а Эпаминонд избегал сражения в чистом поле, война вошла в позиционную фазу — спартанцы шли через Беотию, врываясь в маленькие города и поселения, разбивая их гарнизоны, но при этом оставляя Фивы нетронутыми.

Потом Агесилай, утомленный безрезультатной войной, пошел на город. У него в планах было штурмовать Проитийские Ворота и сравнять Фивы с землей. Менее стойкие обитатели города бежали, увозя свое имущество на телегах или повозках.

В одной из повозок уезжал целитель Хорас с женой и тремя детьми. Старший, Симеон, пожаловался на сильную головную боль, когда повозка двинулась прямо в ночь, направляясь в сторону Феспии. К рассвету у мальчика была сильнейшая лихорадка, гланды у него в горле и вены на руках вздулись втрое больше своего обычного размера. Красные пятна образовались на коже, а к вечеру он был уже мертв. Этим вечером Хорас и сам почувствовал наступление лихорадки и жара.

Авангардный отряд спартанских разведчиков обнаружил повозку. Офицер заглянул внутрь, и тут же резко отшатнулся.

— Чума, — прошептал он своим людям.

— Помогите мне! — хрипел Хорас, пытаясь выбраться из повозки. — Моя жена и дети больны.

— Не приближайся, — прикрикнул офицер, знаком подозвав лучника. — Откуда ты?

— Из Фив. Но мы не предатели, господин. Мы больны. Помогите — прошу!

Офицер подал лучнику сигнал, и тот пустил стрелу Хорасу прямо в сердце. Врачеватель упал обратно в повозку.

— Сожгите это, — приказал командир.

— Но он сказал, что внутри женщина и дети, — возразил ему помощник.

Командир вытаращил на него глаза. — Ну так лезь внутрь и исцели их от страданий!

Солдаты набрали хвороста и разложили его вокруг повозки. В несколько мгновений сухое дерево занялось пламенем, и, когда послышались вопли, солдаты двинулись обратно, доложить об увиденном Агесилаю.

Чума сначала вспыхнула в самом бедном квартале города, но очень быстро распространилась всюду. Боясь, что армия может быть заражена, советники постановили закрыть городские ворота на засов. Никого не выпускали — и не впускали в город. Толпа напала на стражу Врат Электры, однако была быстро оттеснена лучниками на стенах, под командованием старого воина Менидиса.

За одну неделю, у более чем одной пятой части тридцатитысячного населения Фив появились симптомы стремительного потоотделения и ужасных, пылающих красных пятен, появлявшихся на лицах и руках. Смерть теперь встала в полный рост, и множество телег по ночам ездили по улицам города, собирая мертвые тела, которые свозили в аллеи под городские ворота.

Мотак заразился на девятый день, и Парменион помог ему добраться до своей комнаты, а потом побежал к дому Аргона. Целителя не было на месте — его слуги сказали Пармениону, что он отправился навестить больных в северной части города. Спартанец оставил ему сообщение и вернулся домой. Еда была теперь дефицитом, но он купил немного сушеного мяса и черствого хлеба на рыночной площади по цене, в четыре раза превышающей обычную стоимость, и приготовил Мотаку бульон.

Аргон прибыл на закате. Его лицо осунулось, вокруг глаз появились темные круги. Он осмотрел Мотака, затем отвел Пармениона в сторону.

— Лихорадка будет длиться еще два дня. Необходимо вытирать пот с его кожи. Часами купай его в теплой воде, но не вытирай досуха. Позволь жару его тела раствориться в воде; это охладит его. Потом он будет испытывать сильный холод, и его нужно будет заворачивать в теплые одеяла, пока снова не начнется горячка. Тогда повтори все процедуры. Следи, чтобы он пил как можно больше воды. И давай немного соли — но не слишком, иначе его вырвет. Если вздуются волдыри, то дай им лопнуть и вытечь, затем применяй мед.

— Это всё, что можно сделать?

— Да. У меня кончились лекарства четыре дня назад.

— Сядь и выпей немного вина, — пригласил Парменион, подходя к кухонной полке.

— У меня нет времени, — ответил Аргон, поднимаясь.

Парменион взял его за плечи. — Послушай, приятель. Если ты будешь продолжать в том же духе, то скоро упадешь без сил — тогда ты так ничего и не добьешься. Садись.

Аргон опустился обратно на стул. — Большинство врачей убралось из города прежде, чем были закрыты ворота, — проговорил он. — Они раньше всех распознали недобрые симптомы. Теперь нас осталось совсем немного.

— Почему ты не ушел с ними?

Аргон усмехнулся. — Этого все и ждали. Жирный Аргон, который живет ради денег: полюбуйтесь, как он улепетывает! Что ж, я люблю деньги, Парменион. Я наслаждаюсь праздной и полной удовольствий жизнью. Я родился бедняком, простолюдином в иной стране. И я давным-давно решил для себя, что буду вкушать хорошие блюда и расхаживать в драгоценностях. Но это не делает меня плохим врачом. Понимаешь?

— Выпей вина, друг. И проглоти немного дешевого бульона.

— Уже не дешевого, — заметил Аргон. — Цены скачут очень быстро.

— Насколько сильна эпидемия? — спросил Парменион, налив бульон в глубокую миску и ставя ее перед толстяком.

— Не сильнее той, что поразила Афины. В Фивах обнаружено около восьми тысяч человек с симптомами, но у многих из них удается приостановить развитие заболевания. Среди стариков и детей болезнь смертельна, но молодые и сильные могут ее перебороть. Многое зависит от язв и волдырей. Если они образуются под мышками или где-нибудь рядом, то есть шансы на спасение; если же они доберутся до паховой области, то смерть не заставит себя долго ждать, — Аргон быстро вычерпал весь бульон ложкой в свой широченный рот, затем встал. — Пора идти. Я навещу Мотака завтра вечером.

Парменион проводил его до ворот и посмотрел, как толстяк пошел по прямой аллее, переступая через тела, лежащие рядами прямо на дороге.

Мотак сильно вспотел, когда вернулся Парменион, но губы у него запеклись и высохли. Подняв фиванцу голову, Парменион влил холодную воду ему между губ, а затем искупал его, как предписывал Аргон. Два дня Мотак еле двигался. В лихорадке он звал Элею и покрывался потом. На третий день подмышками у него появились большие опухоли, и он почти погрузился в кому. Парменион был изможден, но день и ночь оставался у постели больного. Опухоль под левой рукой Мотака потемнела и, как предупреждал Аргон, лопнула, истекая жидким гноем. Парменион намазал рану медом и укрыл Мотака свежими одеялами.

Следующим утром, уснув на стуле рядом с кроватью, он услышал стук в ворота. Протерев глаза, Парменион вышел во двор и увидел там молодую служанку, Клео.

— Моя госпожа, — всхлипнула Клео. — Она умирает.

Парменион отвел девушку к Мотаку и приказал сидеть подле него, объяснив, как надлежит омывать спящего. Потом взял плащ, вооружился мечом и кинжалом и осторожно двинулся к дому Фетиды. Всюду лежали трупы, и торговая площадь была пустынна.

Фетида лежала в постели, погруженная в неспокойный лихорадочный сон. Откинув одеяла, Парменион осмотрел обнаженное тело женщины. Подмышками обеих рук и на шее образовались опухоли. Завернув ее в одеяло, он поднял девушку на руки и медленно зашагал к своему дому.

По дороге двое мужчин, везших доверха загруженную мертвыми телами тележку, окликнули его: — Мы возьмем ее.

Он лишь покачал головой и пошел дальше. Его мускулы ныли от напряжения, когда он пронес ее через двор в андрон, где положил на кушетку. Вместе с Клео они спустили его кровать вниз и поставили рядом с постелью Мотака. — Будет проще присматривать за ними обоими в одной комнате, — сказал он Клео. — Теперь вернись в дом, собери всю еду, какая там осталась, и неси сюда.

Когда девушка ушла, Парменион омыл Фетиду, намазав медом сочащийся волдырь под ее правой рукой. Он пощупал ее пульс, который был слабым и неровным, а потом сел рядом, взяв ее за руку. Через какое-то время ее глаза открылись.

— Дамон? — прошептала она пересохшими губами.

— Нет, это Парменион.

— Зачем ты покинул меня, Дамон? Зачем умер?

— Потому что пришло мое время, — сказал он мягко, сжимая ее руку. — А теперь успокойся. Собирай силы — и живи.

— Зачем? — прозвучал вопрос, вонзившийся в него как зазубренный клинок.

— Потому что я прошу тебя, — произнес он. — Потому что… я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу снова услышать твой смех.

Она вновь уснула. Вскоре она начала дрожать, и Парменион укутал ее теплым одеялом и обнял хрупкое тело, растирая ее руки и плечи, чтобы согреть.

— Я люблю тебя, Дамон, — произнесла она вдруг прояснившимся голосом. Парменион хотел солгать, как это сделала она однажды с ним. Но не смог.

— Если любишь меня, то живи, — сказал он. — Слышишь? Живи!

Время для Дераи летело незаметно. Каждый день она училась новым навыкам и лечила больных из уцелевших деревень, которых приносили к ней на самодельных носилках. Она срастила сломаную ногу крестьянина, успокоила плачущих, вылечила злокачественную опухоль на шее ребенка, а также вернула зрение слепой девочке, прибывшей в сопровождении своего отца из города Тира. По греческим городам Азии расходилась молва о том, что среди них появилась новая целительница, и день ото дня очередь страждущих перед храмом становилась всё длиннее.